Песня есенина про маму стих


стих Малышев Игорь Александрович родился в 1972 году в Приморском крае. Получил высшее техническое образование. Работает инженером на атомном предприятии. Прозаик, автор книг «Лис» (М., 2003), «Дом» (М., 2007, 2008, 2014), «Космический сад» (М., 2010), «Суворов – непобедимый полководец» (М., 2010), «Там, откуда облака» (М., 2011), «Корнюшон и Рылейка» (М., 2016). Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» (2007) и фестиваля «Золотой Витязь» (2011), премий журнала «Москва» (2001) и «Роман-газеты» (2006). Живет в городе Ногинск Московской области.

Журнальный вариант.

 

 

ШКУРА

 

Перед штабом толпились солдаты роты Остапчука, которых согнал сюда Аршинов.

— Ждите Нестора Ивановича. Пусть он решает, что с вами делать. Был приказ Тарасовку удержать во что бы то ни стало. Вы это знали, — сказал Аршинов, глядя в лицо ротному.

Тот выдохнул густой, словно бы грязный дым, бросил самокрутку под ноги, раздавил ее медленно и с неприязнью.

— Командиров много, — процедил. — Шкура одна.

— Одна, говоришь? — Аршинов покачал головой, сверкнул колючими глазами. — Вот пусть теперь батька решает, что с твоей шкурой делать.

— Я своей шкуре сам хозяин, — заявил рябой, словно расстрелянный дробью в лицо ротный. — Сам. Понял?

— Дохлое твое дело, Остапчук, веришь мне? — приблизился к нему Аршинов. — Как у борова на бойне дела твои. Вот так.

— С чего вдруг «дохлое», а? — Оспины у Остапчука налились сизым. — Ты был там? Под Тарасихой? Был? Как по нам из гаубиц садить начали, видел? Как у нас с первого залпа половина роты клочьями к архангелам отправилась, видел? С первого залпа! Белые удачно прицел выставили. Думаешь, ежели б я людей не увел, тут хоть один стоял бы? Ни один! Ни единый не стоял бы! Ты понимаешь это? Ты, мурло штабное!..

Аршинов стукнул кулаком по открытой ладони:

— Заткнись, а то прям тут порешу!

— Порешалка не выросла.

— Жди батьку, — выдавил из себя штабной. — Он тебе все пропишет.

Остапчук похлопал себя по карманам, словно бы враз забыв об исходящем ненавистью Аршинове.

— Братцы, есть у кого табак? — обратился к своим бойцам. — Кажись, кисет посеял.

Штабной отвернулся, провел языком по шершавым губам, пытаясь успокоиться.

— Жди батьку, — прошептал как о решенном.

Аршинов свернул нервными пальцами цигарку. Руки дергались, не слушались, цигарка вышла кривая, неровная, похожая на дубовый сучок. Хотел было бросить себе под ноги, но подумал, что увидят бойцы, смял и сунул в карман.

— Будешь, сука, землю грызть, — хрустнул он кулаками. — Не отгрызешь.

Аршинов своей гражданской одеждой резко выделялся из батькиного войска, но менять ее упорно не желал, поскольку видел свою роль не в военной, а в идеологической работе.

Рота Остапчука стояла, нешумно переговариваясь, дымила, как подожженное поле, позвякивала оружием, тревожно и виновато поглядывала по сторонам.

Чего ждать, было неясно. Характер батьки знали, все могло вывернуться и к полному прощению, и к расстрелам. Но солдат, как правило, не расстреливали, и бойцы чувствовали себя в целом спокойно. А вот Остапчук… С ним могло произойти все, что угодно. И не сказать чтобы рота была настроена против своего командира, скорее он был ей безразличен.  И Остапчук это понимал. Он внутренне собрался, улыбался бойцам, пытался шутить с ними, несмотря на ощутимый ледок отстраненности, сквозь который они смотрели на него. Ротный кхыкал, излишне громко и развязно смеялся, пытаясь доказать людям, с которыми не раз ходил в атаку и выживал под пулями, что он свой, что он за них и поэтому они тоже должны быть за него. Но рота смотрела равнодушно и отчужденно, и в их молчании отчетливо сквозили и стыд от того, что они под Тарасовкой ушли с позиций, где им было приказано стоять насмерть, и желание найти виновного в собственной трусости, и жажда жизни — «сдохни ты сегодня, а я завтра», и много еще чего виделось в их взглядах и опущенных глазах.

«Была б моя воля, — подумал о них Остапчук, — каждого второго бы зубами к стенке поставил».

Во двор медленно въехал Номах. Остановился, оскалившись и глядя сверху вниз на Остапчука. Верхняя губа у него подрагивала.

— Почему побежали? — крикнул он, и глаза его сверкнули бешенством, как бывало перед припадком.

Остапчук молчал.

— Ну? — натянув до дрожи голосовые связки повторил Нестор.

— Жить захотели, — нехотя отозвался ротный и поднял на батьку тяжелый насмешливый взгляд. — Жить-то, поди, все хотят.

— Жить? — наклонился к нему с коня Номах. — Жить?

— Да! Жить. Я из-под тех гаубиц отступил, сорок человек спас. Вот так!

— Ты отступил, а Гороховцу в тыл казаки зашли и две сотни его ребят положили. Что?!

— А то… — Остапчук отвернулся и нехотя выдавил из себя: — Что мне своя шкура ближе.

Никто не успел опомниться, как батька рванул из-за пояса револьвер и выпустил в закрывшегося рукой командира пять пуль.

Остапчук снопом обвалился в пыль.

— Своя шкура ближе? — заорал потерявший над собой контроль Номах и метнулся с коня вниз. — Вот тебе твоя шкура! Вот чего она стоит!..

Опустился возле хрипящего, перемазанного землей ротного, выхватил шашку и принялся полосовать еще живого человека вдоль и поперек. Кровь, клочья мяса и одежды летели в стороны, батька лупил, будто кнутом, забыв обо всем и распаляясь все больше и больше.

Стоящие неподалеку солдаты отворачивались, кривясь, смолили крепкий самосад, поплевывали в землю, не одобряя и не осуждая ни батьку, ни Остапчука, мол, война, на ней всякое бывает. И ротный знал, чего хотел, и батька в своем праве.

Номах выдохся, остановился, оглядел блуждающим взглядом разбросанные по двору останки, бывшие когда-то человеком, который ходил по земле, ел, пил, может, любил кого-то. Батька продышался, плюнул без слюны и, шатаясь, пошел в хату.

Остапчука унесли хоронить.

— Приберись тут. Батька не любит, чтоб воняло, — бросил на ходу Аршинов коренастому бойцу в шинели, густо усеянной репьями. — И себя в порядок приведи. Весь, как б…, в кожурях.

Он не привык и не любил ругаться матом, это вырвалось у него неожиданно для него самого. Смутившись, Аршинов пошел в штаб.

— Сробим, — не обидевшись, ответил боец.

Боец пошел за ближайшую хату, пригнал пинками двух упирающихся, с узкими, как у монголов, глазами свиней, и те с оживленным хрюканьем подъели все, что отлетело от изрубленного взводного.

 

 

СОЛОВЕЙ

 

Батька объезжал поле боя. Всюду шевелились, ругались от боли и нерастраченной злости люди, перевязывали раны, курили, перекликались.

Свежий арбузный дух раздавленной травы мешался с запахом крови и смерти, и от этой смеси по затылку прокатывалась волна мурашек.

— Молодцы, хлопцы, — поглаживая коня по литой шее, говорил бойцам Номах. — Прищемили белым хвост. Долго юшка течь будет.

Бойцы кивали, приветствуя батьку, смолили самосад, стонали, отхаркивались.

— Славно, славно, — шептал батька, разъезжая по полю, где только что тысячи людей дырявили и рубили пластами человечье мясо. — Славно…

У края поля конь его встал над убитым номаховцем лет восемнадцати с прозрачными усиками-перышками, нежной кожей и чем-то похожим на самого Номаха в юности.

Батька, прикусив край нижней губы, смотрел на него, скользя взглядом по светло-русому чубу, новенькому френчу-керенке, раскинутым, словно в танце, рукам.

Возле щеки парня что-то шевельнулось.

— Мышь? — пригляделся батька.

Он наклонился и увидел маленького соловья. Рядом валялось сбитое то ли пулей, то ли взрывной волною гнездо. Птенец, не робея, сидел под нависающей громадой всадника и зыркал по сторонам глазенками с искрой солнца внутри. Не раздумывая, клюнул красную каплю, одну из многих, забрызгавших здесь траву. Раскрыл клюв, клюнул еще раз, пытаясь распробовать вкус.

Номах вытащил покрытую зазубринами шашку, поднес острие к птенцу. Тот, будто только того и ждал, вскочил на лезвие, вцепился в стальную кромку тонкими, как травинки, пальцами. Батька поднял его, улыбнулся и, словно сбросив вдруг половину прожитых лет, сам стал похож на того парнишку, что лежал перед ним в истоптанной, избитой траве. Солнце отразилось в шашке, разгорелось в глазах птахи. Соловей подобрался, выпятил грудь. Шевельнул крыльями, открыл красный от крови клюв.

— Ай ты хороший! — восхищенно произнес Нестор, разглядывая его. — Слов нет! Каких же ты, красивый такой, песен нам напоешь, когда вырастешь? Таких, поди, что склоны логов стонать будут? А? Таких, что бабы в коленках прослабнут и любить будут злобно, будто волчицы? И дети, что под твои песни зачнутся, не иначе как сразу с лезвием в кулаке рождаться будут. Так, что ли, соловейко?

Тот сидел на самом конце шашки и гордо обозревал поле боя, словно во всем, что он видел перед собой, была и его заслуга.

— Ах, хорош! — любовался батька.

Соловьенок всплеснул крыльями и замер, раскинувшись, будто крохотный, гордый бог войны.

Номах подсадил его на ветку дуба. Подцепил шашкой, пристроил рядом в развилке сбитое гнездо.

— Вот и дом твой на месте, — сказал Нестор, убирая шашку в ножны.

Лезвие, все в бурых разводах и с присохшими комочками, шло неохотно.

— Надо было сразу о траву отереть, — сказал себе.

Развернул коня, дал шпор.

— Щусь, Каретников! Видел кто Каретникова? — крикнул.

И понесся к переполненным санитарным повозкам.

Бинты раненых белели, словно свежевыпавший снег.

 

 

ПУСТЕЛЬГА

 

Парит пустельга над степью. Высматривает добычу. Раскинуты светлые в крупных черных крапинах крылья, трепещут перья, омываемые потоком воздуха.

— И-и! — кричит она, обозревая землю будто свою собственность.

Горит над пустельгой весеннее солнце. Играет на оперении хищника, просвечивает полупрозрачный изогнутый клюв.

Острый глаз пустельги видит под собой черную дорогу, пересекающую степь, топкие кочковатые полосы грязи, широко раскинувшиеся по обеим сторонам дороги.

Все тихо. Ничто не шевельнется. Только трепещут перья пустельги, прошиваемые ветром.

— И-и! — снова кричит пустельга.

Из-за горизонта появляется конная колонна. Медленно, словно попавшая в колею змея, движется по дороге. Чавкают по грязи копыта коней, сухо звякают удила.

Ветер размывает струйки табачного дыма. Круглые фуражки делают всадников похожими на грибы с непропорционально маленькими шляпками.

— И-и! — пронзительно кричит пустельга, то ли досадуя, что добыча слишком велика, то ли предупреждая о чем-то.

Колонна утомлена. Это видно и по шагу коней, и по движениям всадников.

От края до края земли растягивается колонна, и кажется, будто она охватывает всю планету.

Пустельга встревожена. Она не любит людей.

И вдруг грязная, покрытая кое-где водой обочина приходит в движение, словно оживает сама земля.

Сплошь в черноземе, восстают из грязи люди, выплевывают зажатые в зубах камышинки. Не отерев глаз, ощупью находят лежащие рядом, укрытые сухой травой пулеметы и начинают с колена стрелять по колонне.

Они почти не видят всадников, больше слышат. Слышат их крики, ржание их лошадей, как до этого, лежа под слоем грязи, слышали шаг их коней.

Равнину накрывает неистовый лай пулеметов.

Пустельга кричит, но голос ее тонет в грохоте. Она не понимает, что происходит, глаза ее широко раскрыты, голос хрипл.

Люди и кони падают, разбитые свинцом, предсмертно бьются на земле.

Пулеметчики швыряют гранаты, земляные деревья вырастают в одно мгновение посреди толпы всадников. Деревья множатся, превращая степь в леса и перелески. Их ветви рвут людей и коней на части, выбрасывая в небо алые фонтаны.

Пустельга испуганно молчит, не понимая, что происходит.

Черные люди наконец протирают глаза и уже совсем зряче расстреливают смешавшееся убегающее войско.

Быстрыми уверенными движениями меняют диски на пулеметах, не давая волне огня остановиться.

Шальная пуля пролетает рядом с пустельгой, тронув кончик ее крыла. Птица не пугается. Она думает, ее задел летящий жук.

Солнце горит на плечах облепленных грязью людей, на вороненых стволах пулеметов, на сверкающих из-под чернозема глазах.

Люди-грибы разбегаются, и ничто не может остановить их бегство.

Где-то вдали их встречает лай новых пулеметов, и они ложатся, как колосья во время жатвы.

Разгром завершен.

Пустельга беззвучно парит над степью, усеянной мертвыми и умирающими людьми и животными. Умирающие кричат, бьются в агонии, смотрят в небо гаснущими глазами.

Все кончено.

Покрытые грязью, словно рожденные землей люди прекращают стрелять, неся пулеметы, будто детей на руках, собираются в группки, разговаривают, смеются.

Земля сохнет на их коже и отваливается, открывая голое тело. Они стоят посреди степи радостные, что-то возбужденно рассказывают друг другу, сетуют, что нельзя покурить.

Пустельга, успокоенная тишиной, снова кричит.

Разлитая по черной земле кровь горит и сияет на солнце.

 

 

КАРТОШКА

 

— Батька, хлопцы танк в плен взяли, — расплывшись в широкой, как Днепр, улыбке, выпалил с порога высокий мосластый боец.

— Не бреши, — искоса глянул Номах и снова вернулся к карте.

— Вот те крест! — подался вперед боец все с той же широченной улыбкой.

Номах бросил карандаш, порывисто поднялся, оправил ремни портупеи.

— Пошли! И смотри, если брешешь! Света не взвидишь.

— Ой, батька, я с четырнадцатого года воюю. Уже всякий свет повидал. И тот, и этот.

Аршинов, Щусь, Каретников, остальные члены штаба тоже задвигали с грохотом стульями.

— Где он хоть, танк твой?

— От Салтовки версты две будет.

— Это не тот, что Щуся под Текменевкой, как зайца, гонял?

— Должно, он. Про других тут не слыхать было.

— Тогда откуда ж он под Салтовкой взялся? Там ведь и белых поблизости нет.

— Врать не буду, не знаю, — развел руками солдат. — Но мы с хлопцами так кумекаем, что заблудился он. От своих отстал и заблудился.

— Отстал… Он что, кутенок?

— Ну, не знаю. Может, в темноте не туда свернул. Может, сломался, а уж потом, когда свои ушли, починиться смог.

— Если б сломался, его подорвали бы и вся недолга.

— Что ты меня, батька, пытаешь? Я столько же, сколь и ты знаю.

— Так вы оттуда не вытащили никого, что ли? — Батька остановился, поглядел снизу вверх на бойца колючим взглядом.

— Нет, Нестор Иванович. — Улыбка сошла с мосластого загорелого лица. — Мы уж стучали, стучали, мол, выходите, не тронем. Не отвечают.

— Ладно, по коням. На месте разберемся. Щусь, Задов, со мной, остальные тут.

Номах взмахнул затекшими от долгой неподвижности руками, суставы звонко хрустнули.

— Как же вы его взяли-то, такого борова? — спросил батька, когда вдали показалась болотно-зеленая неуклюжая громадина.

— Так ему Шимка гусеню гранатой подорвал, он и встал.

— Годится. А скажи-ка мне, воин, почему он вас из пулеметов не посек?

— Так у него, похоже, патроны вышли. Он как нас заприметил, дал пару очередей, да с тем и замолчал. Должно, думал, что мы струсим, уйдем, да только не на тех нарвался. А тут как раз и Шимка с гранатой: получай гостинец. С тех пор, как встал, так и молчит, ни выстрела.

— Для себя, поди, берегут, — подмигнул довольный Номах.

— А то для кого ж. Наружу теперь особо не постреляешь. Мы им все щели, откуда стрелять можно, деревянными пробками забили.

— Дело.

К танку подъехали, впрочем, с осторожностью. Неподвижная насупившаяся громадина не могла не внушать чувства опасности.

Номах сошел с тачанки, подошел к бойцам, стерегущим танк.

— Тихо там?

— Как в гробу, батька.

Номах обошел танк по кругу, остановился у двери, огляделся в поисках щелей, из которых можно было бы выстрелить, постучал рукояткой зажатого в кулаке револьвера.

— С вами говорит командующий анархо-коммунистической повстанческой армии Нестор Номах. Предлагаю выйти и сдаться. Жизнь и безопасность гарантирую лично.

Он наклонил ухо к броне, но не услышал ни звука.

— Повторяю предложение. Ваш выход в обмен на гарантии безопасности.

Снова тишина.

— Слышно меня? Эй, в танке!

Он заколотил сталью о сталь. Броня отозвалась низким гулом.

Номах повернулся к бойцам.

— Там точно кто-то есть? Утечь не могли?

— От нас-то? Если только духом бесплотным, — охотно заверил его маленький, словно карлик, Шимка. — Как я ему ходилку перебил, так мы и обложили его кругом. Некуда им было деваться.

— Или, может, там и не было никого, а, орел? — подковырнул бойца Номах.

— Как это, не было? А вел кто? Стрелял? Не, такого быть не может, — сначала растерянно, а потом все уверенней выдал тот.

— Ладно, ладно. — Батька успокаивающе поднял ладонь. — Щусь, он у тебя под Текменевкой сколько народа положил?

— Да душ пятьдесят на тот свет переправил.

Батька нехорошо улыбнулся.

— Так что ж? Моего слова вам мало? — крикнул он в дверь и, снова не дождавшись ответа, заявил: — Тогда я снимаю свои гарантии.

Он последний раз стукнул рукоятью револьвера по броне.

— Молитесь, золотопогонные.

Оправил ремни, тряхнул головой и сквозь сжатые зубы произнес:

— Дрова. Под днище, сверху, вдоль бортов. Засыпать его дровами и поджечь.

Три тачанки и еще бойцов десять пешими несколько раз отправлялись к видневшемуся вдалеке лесочку и натащили кучу сушняка размером с хороший стог.

— Пока хватит. Но до темноты еще сходить надо будет, — одобрил Номах. — И вот еще что. Труба или прут железный найдется у кого?

В одной из тачанок отыскался обрезок трубы полтора метра длинной, возимый неизвестно для чего и неизвестно с каких пор. Русский человек часто бывает бестолково и нерасчетливо запаслив.

— Дверцу им подоприте, — указал Номах на танк. — А то, чего доброго, еще выйти захотят.

Мосластый и Шимка подставили камень, установили на него конец трубы, другим концом подперли дверь. Забили ногами, чтобы труба плотнее встала враспор.

— Сделано, — крикнули весело.

— Обкладывай дровами.

Когда огонь принялся лизать сухие бревешки, Номах дал команду отойти шагов на сто от танка.

— Хрен его знает, ну как там рванет чего. Убьет еще.

— Чему там рваться? Ежли снарядам, так они б давно по нам пальнули.

— А если там ящик гранат, скажем? Или пять ящиков?

— Тогда ста шагов может и не хватить, — деловито согласился карлик Шимка.

— Ничего, хватит, — снял папаху Номах. — Коней распрягите, нехай пасутся. Тут и заночуем.

До заката оставался еще час-полтора.

Майское солнце садилось в молодую, пахнущую резко и свежо, как малосольные огурцы, листву ближайшего перелеска.

Соловьи, дурея, изнывали по балкам. Далеко по округе разносились их раскаты и трели. Заслушаешься, и голова идет кругом не хуже, чем от самогона.

— Доброе место, — огляделся Номах.

Нестор любил песни истомленных весной соловьев. Слушать их он готов был часами. Другое дело, что ему, командиру войска в десятки тысяч штыков, нечасто удавалось вот так запросто послушать их пение.

Номах разложил шинель на дне тачанки и улегся, подложив под голову папаху.

Завечерело. Скрылось солнце, взошла луна. Свет ее поплыл половодкой по степи, сделал все вокруг неверным, чуть дрожащим, словно действительно видимым сквозь легкую прозрачную воду. Ветер доносил запах цветущей черемухи, смешанный с дымом. Соловьи изводили небо и землю песнями. Сердце билось в груди, словно у пятнадцатилетнего, в голову лезла восторженная чепуха о любви, теплых руках, качающихся косах, податливой мягкости девичьего тела…

Номах сам не заметил, как уснул.

Проснулся он от прикосновения к плечу.

— Батька, хлопцы картошек напекли. Будешь?

— Картошки-то? Давай…

Номах тяжело кивнул головой, просыпаясь. Потер руками лицо. Увидел яркие, как глаза волков, звезды высоко над собой. Луна уже скрылась за горизонтом, тьма поглотила степь.

— Долго я спал?

— Часа четыре, должно.

Батька сошел с тачанки, сел на попоны рядом с бойцами. Тут же на лопухах лежали крупные обугленные картофелины. В черной шкуре их кое-где светились дотлевающие искры.

— Где пекли-то? Там? — Номах указал в сторону танка, на четверть зарытого в неистово-красные раскаленные угли.

Углы брони, пушка, стволы пулеметов, остывая, нежно отсвечивали алым.

— Там, — подтвердил мосластый. — Я все брови себе спалил, пока картохи закладывал да вытаскивал. Жар невозможный. Чисто адище.

— Ну и как там? Было чего?

— Когда дрова взялись, колотился вроде кто-то, — неохотно ответил Шимка. — Хотя хрен его маму знает, треск же стоял, как на пожаре. Да и далеко…

— Долго колотились?

— Да не. Не очень…

От разломленной картофелины, из масляно-желтой сердцевины ее валил густой и влажный, словно банный, пар. Батька откусил, задышал открытым ртом, остужая картофельную мякоть.

— С сольцой ее, с сольцой…

Мосластый подвинул белеющую в темноте тряпицу с горкой крупной соли.

— Мы с братами, когда в ночное ходили, всегда картошку в золе пекли. Жили-то так себе, бедовали, только что не христарадничали. Так для нас вкусней этой картошки и не было ничего. С солюшкой как навернешь ее, родимую, и уж так доволен! А если с черным хлебушком, да с редькой, да с огурцом, так и вовсе как на свадьбе побывал. Эх!..

Мосластый густо посыпал дымящуюся половинку картофелины солью и проглотил вместе с кожурой.

— Ты чисто хряк. Как есть, так и ешь.

Он обстоятельно прожевал, сглотнул.

— Ничего, грома бояться не буду.

Номах поднялся и пошел в тачанку досыпать. В этот раз уснуть не мог долго. Не давали соловьи и звериные глаза звезд.

 

 

СОН НОМАХА. ПОХОД

 

Летом под цветущей липой приснился Номаху сон, будто ведет он конную колонну по мертвому выжженному полю. По сгоревшей траве, что рассыпается в прах от прикосновения. По черной, как уголь, земле, пахнущей смертью. По камням, на которых кованые копыта его коней скрежещут, как зубы грешников в аду.

Им страшно, страшно всем. Номах чувствует, как крупная дрожь колотит тело его ахалтекинца, и порою ему кажется, что сидит он не в седле, а на стволе пулемета, такой жар идет от коня и так сильна дрожь. Конь грызет удила, и звук этот морозом пробирает Нестора.

Отовсюду слышен конский храп и мертвый стук подков по камням. Люди и животные задыхаются в смраде и гари и падают один за другим. Войско Номаха редеет. Уходят самые верные товарищи, падают лицом в золу, и та затягивает их, скрывая без остатка. От каждого упавшего взметаются вверх целые облака пепла, окутывают живых.

Обрушивается с неба пахнущий кровью дождь, но и он не прибивает, не смачивает пепел.

Текут по лицам потоки кровавого дождя, люди не останавливаются.

Там, впереди, на темном небе над выгоревшей землей виден полукруг красного встающего солнца, и они идут, идут к нему.

Темны их лица, тяжелы их взгляды, но они знают свою цель и ничто не заставит их повернуть. Нет им пути назад. Там только выжженная земля, удушливый дым и смерть в горячей золе.

Пусто и сухо горло Номаха. Даже если и захотел бы что сказать своим товарищам, все равно не смог бы.

Да и не нужны больше ни его слова, ни чьи-то еще.

Никакие слова не укрепят людей на их пути. Выгорели эти всадники изнутри и снаружи, и только воля держит их в седле.

Невыносим жар сгоревшей степи, но столь же невыносим и притягателен свет встающего, красного, как губы невесты, солнца.

Только бы дойти, только бы не упасть, бьется в каждом мозгу мысль.

Выжигает жар глаза, сердца и души. Но ни один не сворачивает. Только падают замертво или продолжают идти вперед.

— Народ! Земля! Воля! — нечеловеческим усилием исторгает Номах из горячей, как кузнечный горн, глотки, но слова падают безжизненные, как карканье ворона.

— Смерть… — шепчет он последним усилием, и поля неожиданно отзываются сухим шепотом, от которого кожа дыбится мурашками.

— Смерть!..

Пылает солнце над выжженной равниной.

Глух, страшен шаг едущих к нему.

Падает плетка из ослабевшей руки Номаха, падает револьвер.

У ахалтекинца подгибаются ноги, его водит из стороны в сторону.

Номах трогает повод, выравнивает ход.

Конь скулит в жизни лишь один раз. Перед смертью.

Отовсюду — справа, слева, сзади слышен Номаху скулеж коней. И звук этот действует на него так, словно его вдоль и поперек пилят большими двуручными пилами.

Он, крестьянский сын, не может спокойно видеть, как гибнет скотина.

— Скоро уже! — каркает он не столько людям, сколько коням.

Темнеет в глазах. Трудно дышать. Слепота и свет чередуются вспышками: черное, белое, черное, белое…

Пить больше не хочется. Кажется, он просто забыл, что в мире есть вода, и теперь умеет жить без нее, в огромном безводном мире пепла и жара.

Солнце все ближе и ближе. Оно растет, встает над горизонтом, отодвигает черное небо, заслоняя его собой.

Растет жар, идущий от солнца. Дымится форма на Номахе и его товарищах. Лопаются ремни и пояса, опадают в пыль кобуры и сабли.

Истлевает и падает упряжь коней, и они идут, больше не направляемые людьми, словно осознав цель похода и приняв ее как свою.

Бьют через все небо огненные молнии, трещат и лопаются скрепы мира.

Отряд Номаха въезжает в солнце.

 

 

НЕСТОР И ГАЛЯ

 

Номах попал к ней с пулей в ноге и рубленой раной плеча.

Он едва-едва смог уйти по глубокому снегу от преследовавших его казаков. Помогли метель и выносливость коня.

Когда погоня отстала, Номах остановился, прислушался к свисту ветра, сквозь который едва доносились звуки выстрелов.

— Оторвался, — прошептал он, и усталость рухнула на него неподъемной тяжестью.

Номах пошарил по ноге, нащупал две дырки, из которых текло темное и горячее.

— Навылет…

В сапоге хлюпало.

Нестор засунул руку под полушубок, тронул плечо.

— Это ладно. Царапина.

За свою жизнь он научился отличать настоящие раны от пустяковых не хуже полкового хирурга.

Кровь текла по штанине, и он чувствовал, как вместе с ней выходят из него силы. Она быстро заполнила узкий сапог и теперь капала на снег крупными, тяжелыми, как черешня, каплями.

— Надо торопиться, — сказал он себе, зажимая раны пальцами и чувствуя, как легчает от кровопотери голова.

Измотанный, раненый, как и Номах, ахалтекинец шел, хромая и спотыкаясь.

Порыв ветра донес легкий, еле слышный запах дыма.

— Чуешь? Чуешь? — взволнованно пригнулся Нестор к уху коня.

Конь, похоже, и сам понял, в какую сторону надо идти.

— Что там? Костер, дом? Наши, казаки?.. — замельтешили в голове у Номаха вопросы.

Вскоре они остановились возле одинокого хуторка в три хаты. Окна одной из хат светились неярким теплым светом.

Номах подъехал к двери, постучал в дверь стволом револьвера.

— Кто? — раздался тревожный женский голос.

— Ты одна дома?

— А тебе что за дело?

Что-то в голосе женщины успокоило Нестора. Он снял пистолет со взвода, спрятал его в карман полушубка и осторожно слез с коня.

— Не бойся, хозяйка. Открой, раненый я.

— Так тут тебе не лазарет! Раненый он… Я не фершел. Езжай, куда ехал.

Номах стоял на одной ноге, привалившись к стене.

— Да, открой ты, бисова баба! — с усталой злобой негромко сказал он, и та, не решаясь больше перечить, открыла дверь.

Номах, едва ступая на простреленную ногу, прошел внутрь хаты, сел на укладку.

— Поди коня в закуту сведи. И окна подушками закрой. А то увидит еще кто…

— Да кто увидит? Метель такая, небо с землей мешается, — ответила хозяйка, однако же накинула шаль и повела коня за хату.

Когда она вернулась, он смог рассмотреть ее. Было ей лет двадцать пять, волосы темно-русые, лицо, как луна, круглое и, как луна же, холодное и отстраненное. Главное же, что бросалось в глаза, огромный, словно она запрятала под одежду мешок зерна, живот.

— Раненый он, конь твой, — сказала она.

— Знаю…

Баба стояла, обняв руками пузо, и безучастно смотрела на непрошенного гостя.

— Бинтов-то у тебя нет, поди? — спросил Номах, провиснув плечами от боли и слабости.

— Откуда? — ответила она, не трогаясь с места.

— Порви тогда тряпок каких. Или принеси мне, сам порву и перевяжу.

Голова становилась все легче и легче. Казалось, еще немного и она просто растворится в воздухе, как дым от остывающего костра.

Номах порвал принесенные тряпки и принялся расстегивать штаны.

— Отвернись, — бросил бабе, тяжело дыша.

— Нежный какой… — Она неожиданно усмехнулась, впервые смахнув с лица отстраненное выражение, и отошла к окну.

Номах попытался снять сапоги, но, как ни старался, ничего не вышло.

— Пособи, что ли!.. — грубо окликнул хозяйку, досадуя на свою слабость.

Та стащила сапоги и принялась снимать с него штаны.

— Это не надо, я сам… — попытался сопротивляться Номах.

— Угомонись уж! Чего я там у вас, кобелей, не видала?

Пока она перевязывала рану, он кивнул на ее живот и спросил осипшим голосом:

— Скоро?

— Не сегодня, так завтра.

Потом глянула на него исподлобья, добавила чуть мягче:

— Недели через три, должно.

— А мужик твой где?

— Воюет мужик мой. Вы ж теперь все воины. Черти бы вас всех взяли, — добавила она со злостью и затянула повязку так, что Номах скрипнул зубами.

За кого воюет муж, Номах спрашивать не стал, сама она тоже не рассказала.

— В других-то хатах есть кто?

— Были. Да кверху брюхом всплыли. «Испанка» подобрала.

— Так ты что же, в одиночку тут рожать собралась?

— На днях думаю к брату податься. Он тут в пятнадцати верстах, в Хлевном.

Она виток за витком обматывала ногу Номаха.

— Одной-то не родить. Да и еды у меня осталось мыши пополдневать.

— А ты смелая, — ощупывая тугую ткань на ноге, сказал Номах. — Ночью незнакомому человеку открыла.

— Станешь тут смелой… Не открой я, ты, поди, с нагана палить бы начал, нет?

— Не под дверью же мне у тебя подыхать.

— Вот и я о том.

Опираясь на укладку, она поднялась с колен. Забрала тяжелые от крови штаны и сапоги Номаха, кинула взамен истертые мужнины кальсоны.

Вернулась с ведром воды, замыла пол.

— Натекло-то с тебя, будто с быка.

Задыхаясь, выпрямилась, вытерла пот со лба.

— Не могу, мутит. Дух от кровищи больно тяжелый…

Отдышавшись, спросила:

— Зовут-то тебя как?

— А оно тебе надо, имя мое? Меньше знаешь, лучше сны снятся.

— Да и пес с тобой… — махнула она рукой и пошла управляться по хозяйству.

— Поесть собери чего-нибудь.

— Каша гречневая есть. Теплая, в печи стоит.

— С мясом?

— Шутишь? Уже и как выглядит оно забыла… — Она вздохнула, тревожно поглядела на закрытое подушкой окно. — Гречки на три дня осталось, да картошки на неделю, — сказала самой себе. — Вот так. А дальше все. Хоть петлю на сук да с ветром плясать.

— За что я крестьян люблю, так это за то, что прибедняться вы мастера.

Она посмотрела на гостя недобро сузившимися глазами, но ничего не ответила.

Ночью Номаха разбудили стоны. Хозяйка вскрикивала, скулила, мычала протяжное «Ой, божечки! Ой-ой-ой…»

— Эй, слышь, как тебя там!.. — закричала она наконец.

Номах с трудом сел на укладке, с трудом, чуть не падая, доковылял до ее кровати.

— Чего? Рожаешь, что ли?

— Нет, пою! Давай, подтягивай, — отозвалась она, светя в темноте бледным, как полотно, лицом.

— Ты ж говорила, три недели еще.

— Ну, сказала баба и сказала. Ошиблась, должно. Ой, божечки! — выдохнула.

— Первый у тебя, что ли?

— Третий. Первые и годика не прожили. Прибрал господь. Ты вот что, — горячо заговорила она. — Езжай за бабкой. Есть тут в трех верстах одна, роды принять может. Привези ее.

— Нет, родимая. Я сейчас со своей ногой до двери-то с трудом дойду, не то что до бабки твоей. Да и конь у меня раненый, плохой из него ходок. Тем более снега такие, невпролаз. Мог бы уйти, неужто стал бы возле твоей юбки отсиживаться?

— Вот навязался на мою голову! — Она вцепилась себе в руку зубами и тонко, по-щенячьи заскулила.

Потом закрыла ладонью со следами зубов глаза и запричитала:

— Ой-ой, лишенько! Да как же это!

— Да не шуми ты. Примем твоего ребенка. Внутри не отсидится.

— Кто примет, ты, что ли, душегубец?

— А кто еще, раз больше некому?

— Ой-ой! — выкрикнула она.

— Ладно, не ори! — прикрикнул он, пытаясь за грубостью скрыть замешательство. — К третьему разу могла бы уж и привыкнуть. Говори, что делать.

Номах старался не подавать вида, но было ему сильно не по себе.  К своим тридцати годам он без счета побил народу, но ни разу еще не помогал человеку явиться на свет.

— Ой, божечки! — стонала баба. — Воды… Воды нагрей. И рушники неси. Там, в укладке найдешь.

Номах с трудом поковылял к печи.

— Да быстрее ты, хрен хромой! — закричала она с неожиданной силой, приподнимаясь на локтях. — Телепается тут, как неживой.

— Лайся, лайся… — одобрил Номах. — Легче будет. Оно и при ранах, когда по матушке душу отводишь, легче становится.

— Принес, что ли, малохольный? — меж стонами спросила она, когда Номах присел рядом с кроватью.

— Рушники принес. Вода в печке греется.

— Сиди, жди.

— Чего? — переспросил тот.

— Второго пришествия! О, Господи…

Она закатила от боли глаза.

Жарко было в натопленной хате. Роженица обливалась горячим, словно смола, потом. Влага пропитала белую ночную рубашку, и мягкое округлое бабье тело просвечивало сквозь ткань, как сквозь плотный туман.

Номах смотрел на вздувшийся пузырем огромный живот с выпирающим, крупным, как грецкий орех, пупком, на набухшие дынями груди с темными ягодами сосков.

— Что таращишься?.. — устало спросила она.

Номах не отвел глаз. Стер жесткой ладонью пот с ее лба.

— Рожай давай. Сколько можно? И себя, и дите уж истомила.

Рана, растревоженная его метаниями по избе, начала мокнуть.

Роженица задышала чаще, повернулась к нему.

— Кажись, началось, — с неожиданной близостью, как родному, сказала.

— Ну, смелей, девка…

Метель заметала окна одинокой хаты посреди широкой южнорусской степи. Небо сыпало вороха пушистых, как птенцы, мечущихся снежинок. Ветер белым зверем стелился по стенам мазанки, перебирал-пересчитывал доски двери, трепал солому на крыше, падал в печную трубу и уносился вверх вместе с дымом.

Вскоре непогода замела окна, и никто в целом свете, окажись он хоть в пяти шагах от плетня, не догадался бы, что рядом, в жаркой, будто баня, избе красивая, как богородица с иконы, русская баба рожает сейчас близнецов.

Она кричала собакой, мычала буйволицей, трепетала птахой. Стискивала простыни, так что они трещали и рвались вкривь и вкось. Дышала шумно, как водопад.

Номах неумело помогал. Она, где криком, где лаской, подсказывала ему бледными, будто вываренная земляника, губами.

Утомившись от родовых мучений, начала вдруг выкрикивать Номаху:

— Воины… Когда ж вы наубиваетесь уже? Когда крови напьетесь? Мало вам, что пашни сором заросли, что дети отцов забыли, что по полям костей как листьев осенью разбросано? Мало вам? Что ж вы делаете, мужики? Что творите?..

Ее усыпанное бисером пота лицо опало, черты заострились.

— Что молчишь?

— Да шумная ты. Чего я поперек лезть стану?

Она упала на пропитавшуюся потом подушку, закрыла сгибом локтя глаза.

— Ой, божечки…

— А рубим друг друга оттого, — неторопливо ответил Номах, — что есть те, которые хотят, чтоб был в мире человек унижающий и человек униженный. Человек, у которого есть плеть, и тот, для которого эта плеть предназначена. За то боремся, чтобы не было плети. Чтобы каждый с рождения свободным был.

— Не будет такого! — громко дыша, сказала баба.

— Будет.

Она убрала руку с лица и сжала ею ладонь Номаха.

— Не будет…

— Будет.

…Кончилась метель. Наверху кто-то плеснул льдистой водой на купол небосвода, и она разлетелась, застыла мелкими светящимися брызгами звезд. Месяц легким яликом поплыл в тишине.

Заснула в избе баба, уложив по ребенку на каждую руку. Притулился на укладке Номах.

Хозяйка поднялась, когда он еще спал. Покормила в темноте детей. Грузно переваливаясь, выбралась наружу, очистила окна от снега.

Потом долго и спокойно точила в сенцах большой, как сабля, нож, пробовала подушечкой тонкого пальца остроту лезвия. Пошаркала точилом по блестящему лезвию топора.

Глубоко проваливаясь в снег, добралась до закуты.

Ахалтекинец прянул навстречу ей ушами, отвел глаза от ворвавшегося в дверь яркого света…

Номах проснулся, разбуженный запахом варящегося мяса. Сел на укладке, крякнул от боли в ноге. Ощупал штанину в чешуйках запекшейся крови. Вспомнил, как принимал роды, усмехнулся: «Война всему научит».

Глянул на хозяйку, управлявшуюся возле печи, бледную, но собранную и сосредоточенную.

— Что, мать, нашлось мясо?

Она не ответила, лишь искоса глянула на него.

— А говорила, нету… — протянул Номах.

— А тогда и не было, — неохотно ответила она.

Еще не пришедший в себя после глубокого, как донбасская шахта, сна, он не сразу понял смысл ее слов.

— Что? — закричал, секунду спустя.

— А то, — спокойно ответила та. — Все одно твой конь не жилец был. У меня батька коновалом был. Я с малолетства знаю, какая скотина жива будет, а какую резать надо, пока дышит.

— Ладно брехать! Там рана-то плевая была!

Его затрясло, как при лихорадке. Невзирая на боль, он скособоченным рывком вскочил на ноги, рванулся к бабе и с размаху коротко ударил ее по лицу, в область маленького, будто кукольного, уха. Она упала, раскинув руки, но быстро подобралась, прикрыла лицо и грудь, опасаясь, что Номах начнет лупить ее ногами. Верно, наполучала в свое время от мужа достаточно.

В другое время, наверное, он так бы и сделал, но сейчас рана заявила о себе резкой и пронзительной, будто трехгранный штык, болью, и Номах замер, вцепившись в повязку и скрипя зубами.

Он постоял над ней, задыхаясь, сжимая крепкие, как камни, кулаки и боясь, что сейчас бросится и задушит ее.

Продышавшись, вернулся к укладке, сел, уронил голову в ладони.

— Я же теперь тут как волк в яме. Бери меня теплого.

Баба медленно поднялась, провела руками по лицу, словно отирая следы удара, и, с трудом переставляя ноги, двинулась к кровати. Выпростала из-под рубахи крупные сильные груди, принялась кормить детей.

— Хорошо, сейчас зима. Конь твой там, в закуте до самой весны пролежит, — сказала негромко, почти мечтательно, глядя в окно, где сиял ярче церковного убранства на Рождество выпавший ночью снег. — Надолго хватит. До травы…

Через два дня случайный разъезд анархистов наткнулся на одинокий хутор в заснеженной степи.

Номах натянул свои постиранные и выглаженные вещи с заботливо заштопанными дырками от сабель и пуль, подошел к хозяйке, которая сидела на лавке и снова кормила детей. Посмотрел на ее лицо, пышные, как хлеба, белые груди, взял рукой за затылок и неожиданно поцеловал в губы.  С жаром, до боли. Она охотно отозвалась, без стыда подалась ему навстречу, понимая, что уходит он навсегда и встретиться им в этой круговерти уже вряд ли придется.

Номах оторвался первым, отстранился, глубоко дыша.

— Зовут-то тебя как?

— Галей, Нестор.

— Смотри-ка, знаешь меня.

— А кто ж тебя, чертушку, не знает?

— Как же ты не побоялась коня-то моего, а?..

— А тут все одно. Либо от тебя смерть принять, либо от голода.

— Что, от меня смерть слаще?

— От тебя быстрее. Да и детей моих, поди, тоже не бросил бы?

Номах не ответил, разглядывая ее лицо.

— Ну, или, на худой конец, пристрелил бы, — продолжила хозяйка. — Все им лучше, чем от голода истлевать и мучиться.

— Мудра ты.

— Станешь тут мудрой, когда смерть каждый день возле тебя кругом ходит.

Номах медленно провел ладонью по ее волосам, спустился к открытой шее.

— Ну, бывай, Галя.

— Бывай, Нестор. Может, заглянешь когда?

— А что, приветишь?

— Да уж на мороз не выгоню. В должниках я у тебя теперь.

— Ладно. Жизнь покажет.

— Перекрестила бы тебя, да руки заняты.

— Корми детей, все одно я неверующий.

Он оглядел красные крошечные лица.

— Прощай. Спасибо тебе за все.

Номах, хромая и морщась, пошел к двери, а вслед ему смотрели усталые и влажные бабьи глаза.

Солнце пробивалось сквозь окна, каталось котенком по чистым половицам, играло с мельтешащими в воздухе пылинками.

Голоса отъезжающих затихли вдали, и хозяйка, сама не зная отчего, вдруг заплакала. Плакала негромко, неглубоко, почти не сбивая дыхания. Слезы ее капали на грудь и мешались с молоком, сходу объясняя детям непростую суть этого мира.

 

 

ОТРАВИТЕЛЬ

 

Номах любил тот восторг молодой плоти, который охватывал его, когда он летел в сабельную атаку или, вцепившись в ручки «максима», поливал свинцом вражеские цепи. Восторг этот был словно песня, словно танец, заставляющий забыть обо всем на свете. И Номах включался в эти смертельные песни и пляски со всей страстью молодости.

— …Бой — это музыка, — доказывал он Аршинову, разгоряченный самогоном и буйством соловьев за открытыми окнами. — Неужели не слышишь, сухой ты человек?

— Скажешь тоже… Бой — это работа, Нестор.

— Нет, — доказывал Номах. — Врешь! Музыка! Песня! Пляска! Вот что такое бой.

Он отвлекся.

— Люблю музыку. Ох, люблю. Победим, везде музыка будет. В домах, полях, на заводах. Везде. Музыка — это сама жизнь, вот что она такое.

Аршинов посмеивался.

— Чепуха, Нестор. Эмоции. Такое институтке пристало говорить, а уж никак не командующему армией. Это девушки эмоциями живут, а тебе эмоциями жить нельзя. За тобой тысячи бойцов стоят. Немного времени пройдет, и сотни тысяч встанут. Музыка…

— Эх, Петро… Сколько гляжу на тебя, не понимаю, как ты в анархизм попал? Анархизм — стихия, свобода. Это…

Номах взмахнул рукой, не находя нужного слова. Расстегнул пару пуговиц на френче.

— Это ж как праздник. Праздник свободы. Я вот сейчас живу, и у меня каждый день такое чувство, какое только в детстве на Рождество или Пасху бывало.

— Ты, Нестор, разберись, анархист ты или поп, а то неясно получается.

— Да все тебе ясно, товарищ Аршинов…

Номах высунулся в окно, вдохнул запахи южной степной весны, прислушался к птичьему пению. Чуть повернул голову, чтобы Аршинов лучше слышал его, и заговорил:

— Я, когда по тюрьмам сидел, знаешь, о чем больше всего тосковал? О запахах этих. В камерах ведь чем пахнет? Кислятиной тел человеческих, затхлостью, паскудной едой тюремной. И никогда вот такой свежестью. Живой землей никогда не пахнет, травой, что только на свет вышла, почками, листьями…

Аршинов свернул тугую самокрутку, постучал ею по столу, выбивая случайные крошки.

— Я тюремного житья тоже вдоволь хлебнул, ты знаешь. Но я оттуда не к березкам рвался, не к василькам. Людей видеть хотел. Люди мне нужны были. А еще отомстить хотел. Тем, кто меня за решетку, на нары бросил…

— Смотри, Петр, — оборвал его негромко Номах. — Месяц над полем взошел. Прозрачный, как лепесток.

— Да что ж ты все о глупостях-то? — с досадой стукнул ладонью по столу Аршинов. — И смотреть не буду. К чему?

— Да так… Красиво.

— Ты при бойцах такое не ляпни, засмеют. «Красиво»… А по мне, так паровоз во сто крат красивей, чем и месяц твой над полем, и лепестки, и вся эта природа твоя.

— Паровоз?

— Паровоз.

— Ох ты как… Ну, ладушки. Посмотрим.

Они замолчали, в дом из раскрытых окон лилась живая степная тишина.

…Дверь отворилась. Вошел часовой.

— Нестор Иванович, там поймали когой-то, — шмыгнув носом, сказал.

— Кого еще?

— Да хрен его знает. Только говорят, будто колодцы травил.

Номах застегнул френч. Взгляд его просветлел недобрым светом.

— Веди.

Охрана ввела рослого красивого хлопца в линялой черкеске, руки его были связаны за спиной. Он, не смущаясь, огляделся, остановил взгляд на батьке, безошибочно почуяв, кто здесь старший.

— Рассказывайте, — бросил охране Номах.

— Поймали мы его возле колодца, что рядом с церквой, — начал невысокий, с седыми висками боец. — Видим, на улице ни души, а этот у колодца трется. Склонился над ведром и гоношит там чего-то. Я Андрюхе и говорю, — он кивнул на стоящего по другую сторону от пленного солдата с красным довольным лицом, — не к добру он там пасется, давай хватать его. Зашли сзаду, тихо, он и не почуял ничего. Я его в затылок прикладом хлоп, он лег. Смотрим, а на срубе мешочек лежит и порошок в нем белый. Должно, отрава. Мы и рассуждать не стали, связали да к тебе привели.

— Мешок взяли?

— А как же! Вот он. — Тот, кого назвали Андрюхой, протянул мешочек.

Номах поднял на пойманного враз отяжелевший до чугунного взгляд.

— А ты что скажешь?

Красавец, встретившись глазами с Номахом, еле заметно дрогнул под черкеской.

— Не яд это. Да и не кидал я его никуда, — заявил с вызовом.

В голосе же его проступило едва заметное отчаяние.

Номах кивнул головой. Протянул:

— Не яд…

Лицо пойманного залила неприятная бледность.

— Ты не волнуйся так, — обронил Номах. — Зовут тебя как?

— А что, без имени кончить меня совесть не позволит?

— Позволит. Не хочешь говорить, не надо. Ты выпить много можешь?

— Что? — не понял парень.

— Да ничего. Ты сейчас пить будешь, — сказал Номах. — Свяжите ему, хлопцы, ноги и к голове их притяните. А потом подвесьте его в сенцах на веревках. Там из балки крюк торчит. Вот к нему.

— Стой! Это зачем, а? — задергался пленный. — Хочешь кончить, так кончай разом.

— Не кричи, — сухо отозвался Номах. — Разом не получится.  В сенцы его.

Пленного, изогнутого полукругом, подвесили через подмышки в сенях.

Номах ушел на задний двор и, погромыхав по закутам, вернулся с большим двенадцатилитровым ведром и воронкой. Он сам принес в этом ведре воду из ближайшего колодца, сам высыпал туда порошок из мешка пойманного.

Пленный покачивался и наблюдал за приготовлениями с нескрываемой ненавистью. Он не сказал ни слова, только дышал шумно, загнанным зверем.

Номах размешал порошок сорванной во дворе веткой цветущей черемухи.

— Ты лучше не говори ничего, — сказал, вставая.

В рот пленнику вставили воронку. Номах взял в руки ведро, полное до краев прозрачным, будто и не мешали туда ничего, раствором.

— Ы-ы-ы! — завыл отравитель, осознав ужас своего положения.

— Воронку глубже! — скомандовал Номах.

Воронку прижали.

Дыхание пленного стало порывистым, глаза заметались мышами.

Номах принялся лить воду…

Когда пленный был мертв, Аршинов и Нестор вышли покурить.

— Что скажешь, Петр Андреевич? Не прав я?

Аршинов затушил окурок о стойку плетня.

— Прав, Нестор. Прав. Только почему сам?

— А кто?

— Ну, вон того же Задова привлекай. Почему сам? Ты ж не палач!

— Я, дорогой ты мой товарищ, тут и палач, и командир, и комиссар, и невинная жертва. И революция, она вся сквозь меня проходит. Вся до капельки. Со всей красотой и свободой своей. Со всей мерзостью и скотством. Вот так…

Месяц уплывал за горизонт, тускнели и плавились звезды, таял на востоке кристальный сумрак ночи, словно апрельский лед на реке.

— Если б я мог, я бы один всю черную работу революции на себя взял. Все убийства и всю жестокость. Сказал бы остальным: «Отойдите, не приближайтесь. Пусть один я в грязи и крови буду, а вы оставайтесь чистыми, вам еще новую жизнь строить. Без убийств, без смертей и жестокости».

— Не выйдет так, Нестор.

— Знаю, Петр. Знаю… — Номах отвернулся, вздохнул.

— Батька, в сенцы пока не ходить. Натекло там с этого. Пока уберем…

— Добро. — Номах потер рукой глаза. — Много натекло?

— Порядком. Порвалось, видать, там у него что-то. А, может, разъела его изнутра эта зараза. Уберем, батька.

— Давайте.

Лежа в саду под опадающими лепестками, Номах ворочал свинцово-тяжелой головой, то закрывал, то открывал глаза, смахивал с лица летящие лепестки, думал, правильно ли он все делает, и не находил ответа.

Где-то вдали зарядила плясовую гармошка…

 

 

СОН НОМАХА. СОЛНЕЧНАЯ СТЕПЬ

 

Снилось Номаху, будто идет он по залитой солнцем равнине, слушает песни жаворонков и кузнечиков, ветер обдувает его лицо, волнует рыжую овчину степи, носит пыльцу и бабочек…

В руках у Номаха тяжелый, будто кусок рельса, «льюис», на поясе колокольными языками висят пять гранат, по бедру бьет кобура маузера.

И знает он, что рядом, где-то близко совсем то ли петлюровцы, то ли немцы, то ли белые, то ли красные. Много их, и все, как и он, до самых зубов вооруженные. Ждет он с минуты на минуту их нападения, водит пулеметом по сторонам.

Солнце жарит немилосердно. Льет горячий пот из-под папахи, заливает глаза, разъедает их, будто кислота, но не может отереть пот Номах, руки заняты, потому лишь жмурится да, словно мерин от оводов, трясет головою.

Френч на нем покрыт сплошь соляными разводами, на спине темное пятно, ноги в сапогах горят огнем.

Жажда злобным зверьком терзает горло, ноют от многодневной усталости руки, ремни стянули грудь, будто обручи бочку, не продохнуть.

Плывет степь перед глазами, переливается цветами золота, брызжет светом в глаза…

Но он знает свое дело. Шагает вперед, ловит взглядом любое движение, готовый каждую секунду открыть огонь.

Нет врагов. Не видит их Номах. И от этого тревога его нарастает с каждым шагом.

Струится перед ним степь, большая и покойная. Будто и нет никакой войны.

— Здесь вы. Знаю, — твердит он, отряхивая пот с лица.

И вот из летнего знойного марева, словно в сказке, вырастает село.

Беленые хаты под ухоженными соломенными крышами. Крепкие плетни с крынками на кольях, широкие калитки.

Ходят селяне, чистые, белые, как молодые семечки подсолнуха.

И тянет по улицам хлебом и медом. Миром пахнет.

У колодца дед старый с бородой седой, то ли на Кропоткина, то ли на Илью-пророка похожий.

Остановился возле него Номах, поздоровался.

Дед веселый, лицо в солнечных морщинах.

— И тебе здорово, добрый человек.

— Белые есть тут, диду?

— Да тут все, почитай, белые. Аль не видишь?

— Я не про то. Военные есть?

— Так нет больше военных.

— Как нет? — удивился Номах. — Что ты брешешь, дед?

— Не брешу. Нет такой привычки. А военных нет, поскольку войны нет.

— Как? Что, ни петлюровцев нет, ни германов, ни красных?

— Нет, сынку. Никаких нет. Мир всюду. Не нужны боле ни черные, ни белые, ни красные. Никакие.

— Не может быть такого! — не веря, уронил ствол «льюиса» Номах. — Нет войны?

— Нету.

Номах огляделся вокруг, распахнув глаза.

— Что, мир?

— Мир, сынку.

— Да, ладно! — смеясь ответил.

— Мир.

— Как так?.. — Номах бросил пулемет на мокрую землю возле колодца. — И давно?

— Давно. Сымай свою амуницию. Не ходят так сейчас.

Номах почувствовал, как задрожали его руки.

— Не может того быть…

— Может. Кидай свое железо в колодец, нехай сгинет и больше никогда не понадобится.

— Дед, а ты меня не обманываешь? — смеясь и умоляя, спросил Номах.

— Вот маловер, — рассмеялся в ответ старик. — Пусть тебе дитя скажет. Петрусь, мир сейчас? — крикнул он скачущему на палке мальцу.

— Мир, диду Тарас! — отозвался тот и понесся вприскок вдоль по улице.

— Чуешь, что тебе дитя говорит? — повернулся к нему старик.

— Чую, диду Тарас.

Двумя-тремя движениями распустил на себе портупею Номах. Бросил в колодец и пулемет, и гранаты, и маузер.

Отрывая пуговицы, снял френч, папаху, сапоги, бросил следом.

— А ну, диду, полей мне на руки, умыться хочу.

— Это можно.

Старик опустил ведро в колодец и поднял его полным живой, трепещущей, как свежепойманная рыба, воды.

Номах заглянул в ведро и увидел слепящие брызги на дне.

— Что это там?

— А, золото, — беззаботно ответил дед.

— И куда ты его определишь?

— Да здесь на сруб положу, авось, девкам на сережки сгодится.

— Ну, дед, — восхищенно выдохнул Номах. — Лей!

Он долго ополаскивался холодной колодезной водой, пока по телу не побежала искристая морозная дрожь.

— Значит, мир? — спросил он, выпрямляя спину.

— Мир.

— Тогда лей еще…

...Дед свернул цигарку, вытянул голову с цигаркой во рту вверх, затянулся несколько раз и выдохнул пахучий, густой, как осенние туманы, дым.

— Что, прям от солнца зажег?

— От него…

И Номах засмеялся, как не смеялся с самого раннего детства, когда мир казался ему огромной и красивой дорогой, по которой рядом с ним идут, поддерживая его и защищая, отец, мать и братья.

— Так что ж, дед, построили-таки счастье на земле? — спросил он.

— Построили, — согласился тот, выпуская большой, словно облако, клуб крепкого душистого дыма.

И повторил:

— Построили.

Нестор поверил ему. И потому, что так спокойны и улыбчивы были взрослые и дети этого села, и потому, что до смерти устал он от бесконечной войны, что столько лет мела по российским просторам.

Номах засмеялся, заплакал, запел. Все разом, в едином то ли плаче, то ли песне, то ли стоне.

— Правда, дед? Не обманываешь?

— Правда.

— Я ж всю жизнь… в тюрьмах… на войне…

— Правда.

— Всю жизнь…

Слезы, счастливые, горькие, текли по его озлобившемуся лицу.

— Правда… Правда… Правда…

Веяли ветра над степью. Летали голуби и ласточки над крышами. Пищали в гнездах нелепые в своем младенчестве птенцы. Проливало солнце свое вечное золото на мир людей.

— Диду, отведи меня куда ни то, есть хочу.

— Пойдем. Еды как времени, на всех хватит.

— Трое суток… Трое суток не ел… — шел за ним Номах, повторяя, как в бреду.

В хате сидел за столом Щусь, рядом с ним Семенюта, погибший до революции, так давно, что о нем уже и думать забыл. Попов, сгинувший в заснеженных полях, Романюк, Гороховец, Белаш, Палый, зарубленный казаками в под Соколовкой, Тарновский…

— Вы откуда тут, хлопцы? — не испугался, удивился Номах.

От окон лился трепещущий яркий свет, играли в нем мальками пылинки. Запах чистоты и сухости наполнял хату.

— А где нам быть? — отозвался за всех Щусь. — За что воевали, туда и попали. Все герои здесь. Разве не по справедливости, Нестор?

Номах привалился к притолоке, закрыл глаза, не зная, что ответить.

— Горилки, батька? Местная, хорошая. Ее в поле все лето выстаивают. Знаешь, чудо какое получается? Спробуй.

Они выпили. Закружило васильковым ромашковым хороводом голову Номаха. Пошел обниматься со своими братьями. Каждого поцеловал троекратно, каждого сжал в объятьях, чтобы почувствовать твердость плеч и крепость рук, и только тогда сел на лавку, качая удивленно головой и глядя распахнутыми глазами на товарищей.

— Ах вы черти. Люблю вас.

Ему наливали снова, он чокался со своими побратимами, с которыми пролил столько крови, что она на годы окрасила багровым Днепр. Он смотрел на них и не мог насмотреться.

— Братья… Живые… — повторял он.

— Батька… — отвечали те.

И, выходя покурить на крыльцо, они прикуривали от солнца и зазывно махали руками проходящим мимо, свежим, как яблоки в соку, девчатам, звали приходить вечером на гулянку. Те смеялись в ответ.

Пчелы летали вокруг них, несли полные «корзинки» пыльцы. Садились на плечи, мазали руки нектаром, путались в волосах. Номаховцы легкими осторожными движениями выпутывали их, нетерпеливо жужжащих.

Щусь, кривляясь, посадил пчелу на нос и вдруг серьезно посмотрел на батьку.

— Мир, Нестор. Видишь, какой он может быть, мир?

— Вижу, Федос.

Щусь пересадил пчелу на кончик пальца, сказал ей:

— Я хоть и бывший, а все ж командир. Не к лицу мне с тобой на носу…

Номах огляделся вокруг.

Ползли по далеким полям комбайны, собирали урожай.

— Получилось-таки, Нестор.

— Получилось. Лучше, чем думали, получилось. Как в стихах у Есенина вышло. «Инония»…

— Даже не верится.

А потом всю ночь играла гармошка, и голоса, стройные, как тополя, выводили мелодии песен.

И смеялись девчата, и обнимали их и живые, и давно погибшие номаховцы. И целовал чьи-то губы Номах, и качала его ночь, вольная и жаркая.

А потом гуляли они по степи до самого света и было им так хорошо, как только может быть, когда тебе нет еще и тридцати, пусть у тебя за плечами и тюрьма, и кровь виновных и невиновных, и много, ужасно много смертей…

— Вставай, батька, — разбудили его.

Номах открыл глаза, еще полные сонной нездешней радостью, и услышал:

— Большевики объявили тебя вне закона. Хана, батька…

 

 

ПАРАД В СОРСКЕ

 

Парад, устроенный генералом Слащевым в Сорске, это было лучшее, что видел город за всю свою невзрачную, как оберточная бумага, жизнь.

Дамы, три дня готовившиеся к торжеству, приветствовали освободителей цветами и воздушными поцелуями, гимназисты, наливаясь красным, кричали «ура», отцы семейств размахивали фуражками и поздравляли друг друга с долгожданным разгромом номаховских банд.

Слащев, менее всего любивший парады и чествования, ехал в красном «Руссо-Балте». Стараясь скрыть скуку, кивал праздничной публике и поднимал руку в белой, как крыло ангела, перчатке.

На колени ему упал бело-сине-красный, в цвет государственного флага, букет. Слащев незаметно ощупал его в поисках бомбы, помахал обывателям в ответ.

Солнце стояло в небе будто пылающий дом.

В подвалах контрразведки остывали трупы расстрелянных накануне пленных номаховцев.

Обочины дорог, ведущих в Сорск, украшали виселицы, на которых с синими лицами тянули к земле руки и ноги мертвые анархисты.

«И тем не менее славный день. Даже несмотря на этот дурацкий, трижды никому не нужный парад», — думал Слащев, с трудом пристраивая улыбку на умном скептическом лице.

А город меж тем наводнили нищие. Оборванцы с тощими, словно по ним прошлась петля виселицы, шеями, пыльными, как дороги, лицами, покрытые потом и лохмотьями.

…Они шли и шли в город со всех сторон. Тащили за собой заваленные отвратительным барахлом тележки, несли на костлявых плечах сшитые из дерюги сумки, кашляли, сморкались.

Нищета обычно шумна и криклива. Эти же нищеброды были молчаливы, угрюмы, сплошь покрыты отвратительными язвами и нарывами.

Не запнувшись, вклинились они в праздничную толпу и потекли, словно струпья проказы, сквозь ее кремово-розовое тело.

— Пра-а-а-апустите… — ныли они тоскливыми голосами, и обыватели брезгливо расступались.

— Господи, вонь какая! C’est impossible!..

— Еще и с тележкой… — раздавались раздраженные восклицания.

— Платье зацепил, хам!..

— Куда прешь, быдло?..

— А сумка-то какая тяжелая! Буся, у меня синяк на ножке через него будет…

— От них хуже, чем от трупов, пахнет! Да что же это такое! Кто вообще разрешил?!..

— Вот что значит городовых нет! В прежние времена их бы и близко сюда не подпустили.

А хромые, кривые, слепые, горбатые текли сквозь толпу, выставляя напоказ отвратительные струпья и язвы свои и тем распугивая горожан сильнее любых слов. Толпа шевелилась и, содрогаясь от омерзения, пропускала рассекающую ее нищету.

Когда увечные и калеки достигли первых рядов, с каждым из них случилось невероятное превращение. Они распрямили горбатые спины, открыли слепые глаза, отряхнули с рук сделанные из куриных потрохов раны и язвы. Достали из сумок своих бомбы и обрезы, раскидав гнилье и ветошь с тележек, открыли тяжелые, в масле, сияющие на солнце пулеметы.

Ровный радостный ритм парада был сломан и распорот пулеметными очередями, разрывами гранат и сумасшедшей пальбой из обрезов и револьверов.

Бойня…

Лучшее слово, чтобы описать то, что произошло в тот день на улицах Сорска.

Войско Слащева истаяло, как льдина в кузнечном горне. Генерал спасся только потому, что сумел вовремя выкинуть раненого водителя в открытую дверь своего авто, сам сел за руль и переулками покинул город.

Нищие расстреливали белых в упор, не боясь ответных выстрелов и не таясь от смерти.

Память о повешенных собратьях, которыми Слащев обустроил подъезды к городу, сообщила им невиданную злобу и полное презрение к своей и чужой жизни.

Отстреливаясь, белые перебили десятки пришедших на парад обывателей.

Нищие хохотали, как бесы, видя эти убийства. Ревели лужеными глотками, заливали улицы свинцом, заваливали динамитом.

Праздник удался…

Раненых добивали штыками и прикладами.

Когда под вечер над городом пролился дождь, по мостовым потекли ручьи цвета вишенного компота.

Номах приказал закопать убитых слащевцев в общей яме вперемежку с издохшим от мора скотом.

Уходя из Сорска, нищие оставили на столбах листовки, в которых от имени Номаха поздравляли город с приходом освободителей.

 

 

НИКУДЫШНЫЙ

 

То, что отец Михаил никудышный батюшка, в селе не говорил только ленивый.

Проповеди читать совсем не умел. Начнет, запутается, собьется, скомкает, закончит ничем. Исповедь начнет слушать, оборвет на полуслове, станет что-то свое рассказывать, никому не интересное и скучное донельзя. В храме у него бабки, что за свечками смотрят, больше власти имели, чем он сам.

Бездетная матушка его тоже жила как вздумается. О хозяйстве заботилась мало, больше времени проводила у окна да в разговорах с бабами. За мужем не следила совсем, отчего ряса у батюшки была вечно нестираная, потертая, с незашитыми прорехами.

В общем, никудышный был батюшка отец Михаил.

Но когда он обнаружил у своего крыльца держащегося за распоротый бок молодого поручика, то немедля затащил его в дом и укрыл в подполе.

Через считанные минуты в село вошли номаховцы. По обычаю первым делом расстреляли всех попавших в плен офицеров, и здоровых, и раненых. Кроме того, что тайно лежал в подполе у батюшки.

Номаховцы священство не любили, но отца Михаила не тронули, поскольку был он худ, как жердь, и совсем не походил на лопающихся от жира попов, нарисованных на плакатах, где были собраны враги трудового человечества — цари, генералы, буржуи, кулаки-мироеды…

Бледный, тощий, заросший клочковатым рыжим пухом вместо бороды, отец Михаил внушал скорее жалость, чем ненависть.

Поручик оказался бойким малым и начал то и дело звать попадью спуститься к нему. То молока хотел, то воды, то семечек, то просто поговорить.

— Мне муж не велит, — приоткрыв крышку подпола, в ответ на его слабый стук шептала матушка, краснея и кокетливо оглядываясь по сторонам. — Вот он вернется, все вам даст.

— Ну, я прошу вас, сударыня, любушка. Вы не поверите, какая тут скука. Я умру.

— Что вы такое говорите? Нельзя так-то.

— Матушка, проявите святое милосердие. Не допустите смерти невинного человека!..

Номаховцев с шумом и треском выбили из села через пять дней.

— Петлюра пришел, — разобрались крестьяне. — Петлюра — всем петля. И красным, и белым, и Номаху.

В подполе у отца Михаила появился новый постоялец — найденный среди капустных грядок номаховец Коряга с пулей, застрявшей где-то под ключицей.

И в темноте подвала потянулись нескончаемые, напоенные ядом, разговоры.

— Что, благородие, не порхается? — будил поручика горячий шепот Коряги.

Они лежали рядом на застланном дерюгой земляном полу.

— Я не то что тебя, я внуков твоих переживу. — Поручик закашлялся.

— Как же, переживешь!.. Спишь вон, а дыхалка-то у тебя как худые меха у гармоники. По всему видать, недолго тебе осталось.

— Сам-то долго жить собираешься? — нехотя отозвался офицер.

— А вот увижу, как последний из вашей породы ногами на виселице дрыгнет, тогда, значит, и помирать можно.

В подполе наступила тишина, нарушаемая только прерывистым сбивающимся дыханием двух человек.

— У моего папаши крестьяне после реформы землю арендовали, — помолчав, с удовольствием начал рассказывать поручик. — Много. Семей триста. И редко кто успевал арендную плату вовремя внести. То дожди, то засуха, а чаще просто лень. Работать-то в вашем сословии никто не любит. Так ведь? Само собой, толпами приходили просить подождать с деньгами. Но допускали к папаше не всех. Только девок и молодых баб. И только самых красивых. Был у отца специальный человечек, который знал его вкус и решал, кому дозволено будет просить, а кому нет… — Он засмеялся нездоровым горячим смехом, и в горле у него что-то забулькало, точно в болотине.

Поручик сплюнул в темноту. Вздохнул, успокаивая легкие.

— Ох, как они просили! Ты бы видел! Я дырочку в стене папашиного кабинета провертел и такого сквозь нее насмотрелся! Никакой маркиз де Сад не опишет! Ни в одном парижском или гамбургском борделе я не встречал такого, что он с вашими девками вытворял!

Он поцокал языком, словно вспоминая вкус какого-то деликатеса.

— Ублюдков у папаши по округе несколько десятков было. Еще бы, сколько лет как сыр в масле катался. Девки-то знали про его сговорчивость, потому и шли. Толпами! Не стеснялись, как на работу ходили.  С двенадцати лет. Знали, что папаша чистюля, сразу из бани приходили, подмытые, причесанные. Сверху платочек поскромней накинут, а под ним косы, ленты. Нарядные. А он их за косы, за ленты, и по полу, и об стену, и сверху, и снизу… И так, и эдак. Как пластинки патефонные крутились. Обратно растрепанные возвращались, кто с синяком, кто со ссадиной. Но довольные. Отсрочку платы заработали. Все благодарили, кланялись до земли.

Он помолчал и продолжил со злостью:

— Вот так с вами надо! Только так! Вы же по-другому не понимаете.

Поручик схватил узкой обжигающей рукой Корягу за плечо.

— Понял? И знай, так и будет всегда с вашим подлым родом! С вами, детьми вашими и внуками. Мусор, гниль, пыль под ногами…

Коряга зарычал, перевернулся и, навалившись всем телом, стал душить поручика. Тот попытался выбраться из-под него, но не смог и, придавленный тяжестью, сам вцепился в горло врага…

Утром отец Михаил поднял крышку подпола и, услышав ватную тишину внизу, замер. Потом, когда глаза его привыкли к темноте, он сел на ступеньку лестницы и заплакал в рукав своей истертой, ветхой, как у пустынника, рясы. Ему хотелось повеситься…

 

 

КРОВАВАЯ МУТЬ

 

В Кириллове анархисты захватили около тысячи пленных. Человек пятьсот сдались, когда поняли, что вырваться из окружения не получится, и еще столько же было обнаружено в госпитале.

Госпиталь оказался офицерским, а офицеров не оставляли в живых никогда.

Последние две недели для повстанцев никак нельзя было назвать неудачными, но потери превосходили все ожидания. Дорогу вперед номаховцы буквально выстилали собственными телами. Белые дрались умело и отчаянно. Англичане и французы подвезли им столько патронов и снарядов, что свинцовая буря прореживала анархистское войско чуть не на треть после каждого боя.

Номаховцы продвигались вперед и зверели от атаки к атаке. Все, попавшие в плен и хотя бы отдаленно похожие на офицеров, уничтожались немедленно и беспощадно.

А тут сразу шестьсот человек…

Номах не пошевелил и пальцем, когда вызверившиеся повстанцы принялись потоками лить дворянскую кровь.

Третьи сутки пил без продыху номаховский штаб.

Третьи сутки городок звенел от криков и стонов истязаемых и добиваемых.

Пьяный, как смерть, но все понимающий и все замечающий Номах не осуждал и не препятствовал.

— Гля-ко, пятерых к тачанке привязали, — докладывал, глядя в окно на пыльную улицу, Задов.

За тачанкой волочились несколько офицеров, все сплошь в замешанной на крови грязи.

— Левка, я не сплю. Сам все вижу, — тяжело, будто роняя на пол железо, сказал Номах.

— Трое-то, похоже, уже все… С Николашкой ручкаются. А двое еще ничего. Ворохаются пока.

Номах смотрел отупевшим взглядом в распахнутое окно. Левая рука его с громким треском вращала барабан револьвера.

Головы и кости волочащихся за тачанкой офицеров бились о землю с мокрым, сочащимся звуком.

— А ну, припусти! — заорал Номах в открытое окно, и вслед за звонким щелчком кнута кони перешли с рыси в галоп.

— Дворянство, элита… — произнес Номах, с ненавистью глядя вслед тачанке.

Он развязно повернулся к растирающему виски Аршинову:

— Плесни, что ли, совесть революции!

— Сам плесни…

— Ну, ты, Левка, налей. Вишь, Аршинов гордый нынче.

Самогон шел легко, как квас.

Улицы Кириллова сплошь покрывались бурыми запекшимися пятнами.

— Нестор, долго еще это будет продолжаться? — выпрямился Аршинов, силясь унять нервически дергающуюся щеку.

— Да пока последнего не прибьют. А хлопцы, вишь ты, не спешат.

— Зачем издеваются?

— Как зачем? Затем, что они этого часа тысячу лет ждали. Когда «черный» человек над «белой костью» хозяином станет. Думаешь, быстро получится тысячелетней ненависти выход дать?

— Не знаю! — заявил Аршинов. — И знать не хочу.

— А ты узнавай! Я тебе расскажу. Они ею пропитаны, ненавистью этой. Выкормлены ею и ею воспитаны. Она у них в корнях ногтей упрятана.  В костях, в мозолях.

— Ну да! Враги офицеры! Никто не спорит. Так убей сразу! Чего их, как масло по хлебу, по улицам размазывать?

— Мы, Петр, долго терпели. Очень долго. Тут скорой смертью не отделаешься.

Аршинов плюнул в окно.

— Нельзя превращать народ в палача. Нельзя прививать ему любовь к убийствам.

— Он разлюбит. Когда свою власть установит.

— От живой кровушки, Нестор, так просто не отлюбишься.

— Да хоть бы и так. Неужели будущему государству злые парни не пригодятся?

— Обязательно пригодятся. Но только рано или поздно придет мир на нашу землю. Придет ведь?

— Не знаю, — пьяно усмехаясь, ответил Номах.

— Придет! Я тебе говорю. И как тогда будут вместе жить потомки крестьян и дворянское отродье? Или дворян, кулаков, лавочников, всех подчистую извести надо? А?

— Не надо.

— Как не надо? Они ж вот такие праздники, как сегодняшний, всю жизнь помнить будут и детям расскажут.

— Ничего, забудут. Мы, русские, не чеченцы и не татары, чтоб обиды столетьями помнить.

За окном, вихляясь, проехала еще одна тачанка, за которой волочились не то восемь, не то десять израненных людей в драных рубахах. Они выли на разные голоса, но тональность была на всех одна, вопящая и безысходная. В тачанке повизгивала собачонкой гармошка.

Аршинов, вне себя от злости, выхватил револьвер и принялся палить в привязанных, собираясь добить. Кто-то после его выстрелов сник и успокоился, кто-то принялся орать пуще прежнего.

Тачанка прогрохотала дальше.

— Ты послушай себя, Нестор! Ты же сам себе противоречишь! Говоришь, что наши ребята свою ненависть через столетия получили, от предков, и тут же заявляешь, что память об этой резне бесследно исчезнет. Как так?

— Да нет тут никакого противоречия. У нас ненависть классовая, веками взращенная. Не будет классов, не будет ненависти. Исчезнет она. Ясно? Вечно помнятся только те обиды, у которых причина жива. А тут так, эпизод, момент. Кровавый, да. Но всего лишь момент. А они забываются. Пройдет лет пять-десять, много двадцать, никто о нем и не вспомнит.

Номах проглотил стопку самогона и, не вытирая губ, проговорил:

— Ничего. Душа — трава, все зарастет.

Послышался грохот новой тачанки. Аршинов бросился к окну и снова принялся расстреливать несчастных.

— Это хто там палит? — послышался спотыкающийся окрик возницы. — Я вот сейчас с пулемета как дам по окнам.

— Проезжай! Не пыли тут! — крикнул ему Номах.

— А, это ты батька, звиняй… — Возница хлестнул лошадей, и те перешли в галоп, унося за собой комья человеческого мяса.

Аршинов глянул на Номаха и отвернулся.

— Идеалист ты, Нестор. Идеалист похлеще Платона и Гегеля. Но только наш, российский. Земляной. От корней. И идеализм твой на такой лютой кровушке замешан, что у меня от него нутру холодно.

В дверь ввалился бледный, как рыбье брюхо, Тарновский. Морщась от каких-то своих мыслей, подошел к столу, налил стакан самогона, выпил, тут же налил еще один и опрокинул в огромный рот, как в яму.

— Что-то ты, Еся, запыхавшийся какой-то, — окликнул его Задов. — Расстроил кто?

— Да так…

Тарновский посыпал кусок хлеба солью, пристроил сверху обрезок сала, поднес ко рту, но вдруг тяжко, по-воловьи, вздохнул и положил хлеб на стол.

— Не могу, — объяснил он наблюдавшему за ним Задову. — С души воротит.

— Так я же с полным пониманием. Ты объясни, в чем дело.

Тарновский помолчал, вытер мокрые губы, тронул давно небритый, в черной, как уголь, щетине подбородок.

— В Разгульном сейчас был. Назад возвращался. Уже возле Кириллова муравейник увидел. Здоровый такой, как могильный холм. Наверху привязанный человек лежит. Исподнее на нем офицерское. Вместо глаз и рта дырки. А в них муравьев как народу в синагоге на Песах. Так и кишат, так и кишат…

Он налил себе еще полстакана, проглотил, не поморщившись, и добавил:

— А у человека нога трясется. Дрожит меленько, будто цуцык под дождем.

Тарновский показал ногой, как она тряслась, снова налил и, не закусывая, выпил.

— Не хотел бы я на его месте быть…

— А тебе его место никто и не предлагает, — мрачно бросил Номах.

— Думаешь, наши сотворили? — спросил Тарновского Каретников.

— Нет, — буркнул, быстро хмелея, тот. — Монашки с монастыря балуют.

— Слыхал, Нестор, — окликнул Номаха Аршинов, — что агнцы наши творят?

— Мясо… Мясо голое, — махнул рукой возле своего лица, словно бы не решаясь прикоснуться, Тарновский.

Номах, безучастно смотревший перед собой, поднялся, негромко и неохотно произнес:

— Ладно. Снимаемся. Кого не добили, пусть расстреляют, и уходим, не мешкая. А то мы тут неизвестно до чего дойдем.

— Куда торопиться, батька? — удивился Задов. — Время терпит.

— Делай, что говорю.

— Ну, надо так надо. Оформим в лучшем виде, — заверил его Лев, направляясь к двери.

— Лев! Левка, — окликнул его уже немного «поплывший» Тарновский. — Погодь, ты куда? Давай выпьем! Батька, хлопцы, давай к столу. Гармошка есть? Я сыграю…

Номах мрачно ходил по хате, растирал пальцами красные больные глаза.

— …А рот у него открытый, будто поет! — пьяно засмеялся Тарновский. — И ни волос, ни ресниц, ни бровей. Они выстригли, мураши. Слышь, Аршинов! Петр Андреич! Ты куда? Погодь, расскажу. Побрили, говорю… Наголо. Снуют, туда-сюда, туда-сюда… Как маковые зерна.

Он навалился локтями о стол, засмеялся с пьяной добротой.

— Смешные такие, мураши эти… Я когда пацаном был, любил на них смотреть. А то, бывало, возьмешь травинку, потычешь ею в муравейник, а те на нее бросаются, хватают, кусают. Будто собаки, ей-богу. Потом оближешь, кислая…

 

 

СОН НОМАХА. ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ

 

С утра Номах махал лопатой на току, подавал зерно в раскрытую пасть веялки, чтобы оно, очищенное от сора и пыли, просыпалось в высокие, в рост человека, бурты.

— Веселей, веселей, батька! — покрикивали ему загорелые до цвета мореного дуба, по пояс голые парни. — Это тебе не с «максима» пулять.

— Да я любого из вас что в стрельбе, что в работе уделаю! — отвечал он и нажимал на лопату.

Литые бугры мускулов перекатывались на плечах работников, тек пыльный поток зерна к веялкам, выплескивался наружу чистым, почти сияющим.

Стекали капли пота по пропыленным лицам, бежали щекочущими насекомыми по позвоночнику, опускались из подмышек вдоль ребер.

Привезли обед, раздали тарелки. Номах уселся под навесом рядом с другими крестьянами. Они ели обжигающие щи с плавающими на поверхности золотыми червонцами жира, хлебали, подначивая друг друга, жадно пережевывали куски волокнистого мяса, раззадоренные нелегкой, но радостной работой.

— Что, батька, осилишь еще полдня? — спросили селяне, когда закончился обед.

— Я не только полдня, я еще и девок ваших вечером осилю! — зубоскаля отозвался Номах.

— Плохо ты наших девок знаешь, — был ему ответ. — Ты любой из них на один зуб. Потом еще добавки попросит.

— Это после вас добавки просят. А у меня пощады выпрашивают.

Они смеялись.

И не было в их словах ни грана злобы или желания унизить собеседника.

Чистыми были их слова и мысли.

И текло живое золото из широких хоботов разлапистых неуклюжих машин, тек пот по спинам бывших бойцов, а теперь простых тружеников, текли ветра над степью, переплетались струи тихой реки в низине недалеко от тока…

Прискакал конопатый малец на рослом скакуне.

— Батька, директор школы зовет тебя! — крепко держась за гриву гарцующего коня, крикнул он.

Конь вытанцовывал под ним, бил копытами землю, оставляя отпечатки подков.

— Что там за дело?

— Выпускной, батька. Просят тебя речь сказать ученикам.

— Что, справитесь без меня, тщедушные? — Батька бросил лопату в склон бурта, словно острогу в бок рыбины.

— Теперь вряд, — откликнулся маленький приземистый, словно табурет, мужичок.

— Что так? — Номах вытер лоб.

— Да пошутковать не над кем. Заскучаем.

— Я вам заскучаю!..

Номах вошел под поток зерна, словно под дождь, поднял лицо, вскинул руки.

— Эх, хорошо!..

Вышел, вытряхнул на ходу из штанов зерна и, как был, босой, отправился в школу.

— Батька, рубаху хоть надень! — крикнул ему мужичок.

— Ах, ты ж, забыл совсем.

Номах на ходу натянул рубаху, вскочил на горячую от солнца и скачки спину коня и понесся к школе.

Он встал перед учениками, оглядел их загорелые серьезные лица.

— Ну что, парни и девчата. Вот и окончили вы учение. Учились хорошо, знаю. Об одном прошу, не посрамите и дальше тех, кто погиб в этой степи за вашу свободу. Ради вас революция затевалась, готовилась и свершалась. Вы теперь граждане вольной анархической республики, где нет ни угнетения, ни принуждения, ни рабства. Реки крови и свинца были пролиты за нее. Тысячи и тысячи замечательных парней и девчат стали черноземом. Так не посрамите их память! Не предайте!

— Не предадим, батька! — пробежал по рядам плотный упругий гул.

— Вперед, хлопцы, вперед, девчата, — глотая комок, образовавшийся вдруг в гортани, сказал он. — Теперь ваше время наступает. Мы становимся прошлым. Вы настоящим.

Он жал руки детям анархической страны, смотрел в глаза пытливым внимательным взглядом.

— С богом… Удачи… Не предайте… Верю в вас…

Рядом обнимали выпускников, жали им руки его друзья и братья: Аршинов, Щусь, Левадный, Попов, Волин, Семенюта…

— Батька, а это новобранцы, если так можно сказать.

Номах обернулся. Учитель, здоровый, добродушный, весь словно бы слепленный из яблок, дынь и арбузов, стоял в окружении шестилеток.

Те смотрели на Номаха, как на актера кино или деда Мороза.

— Что, знаете, кто я? — спросил Номах.

— Да! — заверещали. — Ты батька Номах.

— А это знаете, кто? — он показал на Феодосия.

— Это дядько Щусь!

— Ух, какие вы! Все знают. А это? — указал на Аршинова.

Наступила тишина и вдруг кто-то громко и картаво заорал:

— Это дядько Аушинов!

— Дядька Аршинов! Дядька Аршинов! — заголосили остальные звонкой стаей.

— Ах, вы ж молодцы! — и сам закричал Номах.

Схватил ближайшего пацаненка, в белой, как лист бумаги, рубашонке и с яркими, как незабудки, глазами, и подбросил вверх. Высоко-высоко, в такие дали, где было лишь солнце, стрижи да жаворонки. Ребенок раскинул, будто в полете, руки, задохнувшись открывшимся простором. В глаза ему ударила распахнувшаяся степная воля, перевитая лентами рек, окропленная пятнами перелесков, разбитая ветвистыми оврагами и накрытая синей невесомостью неба…

 

 

ПРОВОДЫ

 

— Натаха, проспали! — Колька заполошно подскочил на кровати, ничего не соображая и видя только залитую ярким, как цветок одуванчика, светом хату.

Наташка, всклокоченная, с сонным рубчиком от подушки поперек щеки, подскочила следом за ним.

— Куда проспали? Чего несешь, куролес?

— В войску я поступил! В войску! Забыла? Эх ты, колода!

Невысокий, плотный, как чурбачок, Колька прыгал на одной ноге, силясь попасть в штанину и никак не попадая.

— Да пропади ты!.. — по-детски капризно крикнул он и, не удержавшись, с размаху грохнулся об пол.

— Убился? — подлетела к нему Натаха.

— Потылком ударился, — сообщил муж, растирая ушибленное место.

Конопатое, скуластое, с острым подбородком лицо Натахи смотрело испуганно.

— Больно, Коляк?

— Щекотно! — крикнул он на нее тонким голоском. — Поесть собери! Выступаем скоро. Это ж войско. Никто меня одного ждать не будет.

— Я щас.

Натаха, как была в белой ночной рубахе, едва доходящей до смешных костлявых коленок, метнулась к печке, где с вечера стоял чугун с картохами.

— Да соли, соли не забудь! — напомнил муж, вставая.

— Сделаем, Коляк. Я разве не понимаю? Еда без соли как конь без воли. Без снега не зима, без соли не еда, — приговаривала она, мечась по хате и колотя пятками по деревянному полу.

— И сала! Был там шматочек приготовлен.

— Помню. Все как надысь договаривались. Проспали, это надо!..  Я отродясь не просыпала, а тут на тебе. Вот стыдобушка…

— Все ты! — продолжая одеваться, выговаривал ей Коляка. — Давай в «люблю» играть да давай. Вот всю ночь и проигрались.

Натаха, тощая, как палка, с торчащими во все стороны волосами, захохотала, прикрыв рот.

— До петухов ведь, Коль. До третьих! — с трудом произнесла она и присела от смеха на пол.

Николай застыл на полдороге с незатянутым ремешком в руках, помолчал, вспоминая, и сам стал смеяться вслед за женой.

— Ага! Давай да давай…

Вскоре он уселся рядом с Натальей, не в силах стоять.

— Я… говорю, светает уж… а ты…

— А я… давай…

— Уже окошко… все красное стало… — запрокинув голову к потолку, смеялся он.

— А я… опять…

— А ты… опять…

— Под тобой, Коляк… лавка, и та плясать будет…

— Так это ж ты… меня раззадорила… ты…

— А я не думала… что так-то выйдет…

— Как выйдет?..

— Да что понравится… так-то…

Они в изнеможении упали на пол и хохотали до слез, до сведенных животов. Стекла звенели от их голосов, пол гудел.

— Ой, уморил… ой, мамочки…

— Я что… все ты…

Отдуваясь и вздрагивая от последних приливов смеха, насилу угомонились.

— Натаха, я ж опаздываю, тудыть твою печку!

И они снова заметались по дому, суматошно и бестолково собирая Николая на войну.

— Коляк? — окликнула его Наталья, завязывая узелок с солью.

— Чо?

— А тебя там точно не убьют?

— Кого? Меня? Нет, — как о чем-то давно решенном заявил он.

— А бабы гутарят, убить могут, прям легко.

— Ты баб меньше слушай. Видела мое ружжо-то?

— Видала.

— Как влуплю, все будто сливы попадают.

— Ты глупый, что ли? — фыркнула Натаха, ощупывая тугой, как репка, узелок. — У тебя одного там ружжо будет? Белые тоже, поди, не палками воюют.

Колька, не слыша ничего, в восторге подлетел к ней, поцеловал в щеку.

— Натаха!

Обнял, закачал из стороны в сторону.

— Куда им против нас! Видала, армия наша какая? Задавим и не заметим, — и тут спохватился: — Не опоздать бы только. Где шинель моя? — Он поднял перед собой выданную вчера шинель. — Видала, какая! Ох, шинелка ты, шинелка… — пропел, натягивая ее на себя.

— Куда ж ты, чудо, ее напяливаешь? Лето на дворе.

— Не лето, — строго одернул ее Коляка. — Май — не лето. А надеваю, потому форма. Положено так.

Натаха закончила собирать еду, увязала в узелок.

— Ну, раз положено…

— Тут, Натах, строго. Армия. — Он поднял вверх палец. — С армией не шути.

Натаха, присмирев и проникнувшись ответственностью момента, пригладила веник своих волос, вручила узелок Николаю.

— Нешто я дура, не понимаю, — пробормотала в сторону.

Николай, нахмурив брови, кивнул.

— Фуражка-то моя где?

Они вместе оглянулись по сторонам в поисках выданного накануне вместе с шинелью головного убора.

— Тут вчера была, на лавке, — растерянно произнесла Наталья.

— Сам знаю, что была. Теперь где?

Натаха прошлась по хате, то и дело пригибаясь и заглядывая то под лавку, то под кровать, то под стол.

— Теперь не знаю, где…

— Что, опять, как дратву анадысь, мыши съели? — крикнул Николай.

— Да не могли они, — успокаивающе произнесла Наталья. — То дратва, а то шапка. Тем более за одну ночь-то…

— Нет, Натаха, в дому у нас порядка! Никакого нет! Где фуражка? — в отчаянии, чуть не плача, выкрикнул он. — Меня вчера как бойца обрядили. Поскольку бедняки мы, шинелку выдали, фуражку, винтовку. Где, Натаха, фуражка?

Наталья шальной пулей снова заметалась по хате.

— Найдем, Коляк, не ругайся шибко.

— Ах, не ругайся? А кто меня такого бесшапочного в армию теперь примет? Скажут, что ему доверить можно? Он фуражку, и ту сберечь не смог!

Сама едва не плача, Натаха принялась летать вдвое быстрей.

— Коляка, ну что ты мне сердце рвешь? Найдем. Куда ей деваться?

— Найдем, как же!.. — выкрикивал Николай, стоя пугалом в большой, не по росту, шинели, с узелком в одной руке и винтовкой в другой.

Фуражка нашлась под печкой.

— Должно, кошка ночью затащила, — предположила Наталья.

Рыжая, как яичный желток, Мурка сидела посреди солнечного квадрата на полу и вылизывала себе бок.

— У, зараза! — обругал ее Николай. И, опомнившись, крикнул со стоном: — Бежать же надо, Натаха. Уйдут без меня. Как бог свят, уйдут.

Путаясь в полах шинели, он засеменил к двери, стукнулся прикладом ружья о стену, притолоку и выбрался наконец.

Ночью прошел дождь, и все вокруг сияло, отражая солнце в каплях воды.

Николай вышел на заросший «гусиными лапками» двор, порывисто двинулся вперед.

— Коля! — окликнула его Наталья, вдруг ослабев и остановившись у порога хаты.

— Чего? — растерянно обернулся, отчего-то вдруг тоже ослабнув, Николай.

Наталья заплакала, прикрывая рот ладонью, как совсем недавно прикрывала его от смеха.

— Чего?.. — растерянно повторил муж.

— Шинелку намочишь, — показала она на волочащиеся по мокрой траве полы.

Николай подошел к ней, неловко, мешали узелок и винтовка, обнял.

— Вот дурищща. Заплакала…

Наталья ткнулась в жесткое колючее сукно шинели на плече мужа.

— Плачет и сама не знает, чего плачет.

— Не знаю, Коляк, — всхлипнула та.

Он неумело прижался лбом к ее макушке с просвечивающей, белой до беспомощности кожей.

— Мужа в армию взяли. Пойми, честь какая. Ружжо дали, фуражку…

— Я понимаю, Коляк, я понимаю.

— Ну вот…

— Я боюсь чего-то.

— Ну и чего ты боишься?

— Я сама не знаю.

— Одно слово, дурищща, — нежно и растерянно сказал он.

— Дурищща, — послушно согласилась Наталья. — Ты, Коль, скоро вернешься?

— Да побью всех и сразу домой. У тебя слезы высохнуть не успеют.

Он подняла мокрое лицо, засмеялась.

— Успеют. Я их прям сейчас вытру.

— Вот и вытирай.

Она провела локтем в наспех надетой кофте по лицу.

— Вытерла.

Продолжая улыбаться, хлюпнула носом.

Они помолчали.

— Пойду, Натах.

— Я провожу.

— Нет. Куда? — Он сурово замотал головой. — Мужик в армию идет, а у него жена на хвосте. Засмеют же.

— Да я издали.

Николай помялся.

— Ладно. Если издали. Пусть…

Коляка двинулся по улице, туда, где стоял штаб номаховского полка.

Ему было семнадцать.

Немного обождав, следом за ним побрела его шестнадцатилетняя жена.

 

 

 

СЕРЕБРЯНАЯ ЦЕПЬ

 

— Господа офицеры и верные им солдаты!..

Номах шел вдоль линии железной дороги и выкрикивал отрывистые фразы.

— Вы взорвали железнодорожный мост через Днепр. Я не буду разбираться, зачем вам это было надо. Вы поступили варварски и понесете за это наказание.

Перед ним на шпалах стояли привязанные к длинной цепи белогвардейцы.

— Цепь, к которой вы притянуты, прикреплена к трем железнодорожным платформам, на которых лежат полторы сотни ваших раненых. Платформы стоят на склоне, но не двигаются из-за «башмаков» под колесами.  Я предлагаю вам держаться как можно крепче за шпалы и рельсы, потому что сейчас мои хлопцы выбьют «башмаки» из-под колес и платформы вместе с вами и вашими ранеными поедут вниз. До взорванного вами моста расстояние в две версты. Если вы не удержите платформы, цепь утянет вас по путям и разобьет в густое мясо. Раненые, как сами понимаете, утонут. Пока можете, держитесь.

Номах выстрелил из маузера в воздух, и где-то вдали его бойцы вышибли «башмаки».

Цепь вздрогнула, натянулась, зазвенев, как струна, и издалека донесся противный, словно крик умирающего чудовища, визг поворачивающихся, давно не мазаных осей. Цепь медленно двинулась вдоль рельсов, потащив за собой людей. Те закричали, попадали, вцепились в рельсы и шпалы, силясь остановить ее движение.

— Держитесь! — с нехорошим весельем в голосе воскликнул Номах. — Да, забыл сказать. На платформы сейчас еще и ваших мертвецов нагрузят. Чтоб вам веселее держать было. Так что вы тут теперь все в одной связке, и живые, и мертвые.

Цепь остановилась и замерла, натянутая и твердая, как лом.

Номах шел вдоль рельсов, вглядываясь в побелевшие от натуги пальцы, налитые кровью лица, выпученные глаза.

Отовсюду ползли к нему, будто змеи, шелестящие проклятия пленных.

— Что? Тяжко? — встал над ними, раскинув руки и обнажив зубы, Номах. — Тяжко вам? А как же мы сотни лет терпели вашу счастливую жизнь, на нашей крови замешанную? Думаете, мы забыли, как вы нас на конюшнях пороли? Как собаками беременных баб травили? Думаете, забыли, как вы служанок за людей не считали и нагибали, где ни попадя? За сотни лет вам кара пришла! — кричал он с побелевшим от ненависти лицом над распятыми на шпалах офицерами. — Считайте, дождались второго пришествия. Только Христос не спаситель, мститель пришел. Кровью все долги отдадите.

Два часа держали они состав с мертвыми и ранеными. К вечеру, когда рельсы, цепь покрылись мелким бисером росы, когда травы склонились к земле, а одежда пленных пропиталась сыростью, платформы вдруг запели снова.

— Господа! Не отпускайте!.. Держите! — раздалось со всех сторон.

Номах, отдыхавший в тачанке неподалеку от рельсов, проснулся, подошел к пути.

— Что, тяжело, ваши благородия?

— Справимся, — ответил рябой поручик, как родную, обнявший рельсу.

Номах пошел дальше.

— Стойте! — окликнул его поручик. — Погодите… Моя бабка была крепостной крестьянкой, мать тоже почти… крестьянка.

Нестор обернулся.

— Не бывает наполовину дворян, вы разве не знаете?

— Знаю. Но…

— Так вы выберите, с кем вы. С нами, крестьянами, или с ними, благородными.

— Я выбрал. Я с вами.

Номах долго смотрел в лицо обнявшегося с рельсой, глядящего затравленно снизу вверх человека.

— Отвяжите его.

Поручик, стараясь не глядеть по сторонам, с трудом поднялся. На заросшей щетиной шее его нервно прыгал кадык.

— Иуда, — крикнул кто-то из лежащих на шпалах.

— Куда теперь? — спросил пленный.

— К платформам его, где раненые лежат, — бросил Номах бойцам. — Привяжите там покрепче.

— К чему привязать?

— Да к чему хочешь. Хоть к мертвецу какому-нибудь.

— Но как же?.. — взвился обессиленный поручик. — Я же с вами теперь… Постойте!..

Послышались сдавленные, хриплые, как кашель, смешки офицеров.

Поручика увели.

— Еще есть желающие сменить сословие? — крикнул Номах.

Никто не ответил. Но в молчании Нестору послышалось нечто вроде одобрения.

Подъехал Щусь. Привязал своего увитого лентами жеребца к телеграфному столбу, встал рядом с Номахом.

Поднял камень, кинул почти беззлобно в лежащего рядом прапорщика.

— Как думаешь, прапор, долго продержитесь?

— Твои кишки еще увижу, падаль, — прохрипел тот в ответ.

— Ишь ты, грозный какой. Погодь. Я сейчас вернусь. А ты молись пока.

Федос вернулся с вилами. Не сказав ни слова, он воткнул их в спину прапорщика, услышав, как концы их скрежетнули по гравию. Пленный вздрогнул, выгнулся по-рыбьи дугой, глаза его остекленели.

— Злой ты, Федос, — равнодушно сказал Номах. — Прапорщик все-таки. Не офицер. Может, тоже из наших, из крестьян.

— Фельдфебели или прапорщики, которые из крестьян, самые лютые. Этим псам мало того, что хозяевам верность доказать надо, так еще и себя убедить треба, что они все правильно делают, когда против своего брата воюют. Так что этим пощады точно не будет.

Состав снова издал протяжный звук, и пленные, волоча за собой гравий, сдвинулись на несколько шпал.

— Держите, господа!.. Цепляйтесь!.. Нельзя расслабляться!.. — раздались затравленные, близкие к панике выкрики.

Цепь зазвенела, поплыла и снова остановилась.

— Хочу заметить господам, — насмешливо крикнул Номах, — то, с чем вы сейчас пытаетесь бороться, называется силой земного тяготения. Иными словами, вы боретесь с силой земли. Слышите? С силой земли!  А земля — это мы, крестьяне. Не вы! Мы! Земля наша по праву. С рождения. Поскольку нашим, крестьянским потом и кровью пропитана. Отцов наших, дедов, прадедов, вплоть до самого Адама. А землю вам не победить, кишка тонка.

— Дешевое словоблудие… Полуобразованный хам… — крикнул сдавленным голосом лежащий неподалеку юнкер в перепачканной креозотом гимнастерке.

— Побереги силы, пацан. Может, лишнюю минуту проживешь, — негромко посоветовал ему Номах.

— Мразь! Ненавижу! — срываясь, выкрикнул тот.

Нестор отвернулся.

— Ты что же, сучка, на батьку пасть разеваешь? — двинулся к юнкеру боец, снимая ружье с плеча.

— Не надо, — приказал Номах. — Пусть… Напоследок. Недолго уже.

У юнкера, семнадцатилетнего юнца с пухлыми щеками, затряслись губы, и он, скривив лицо, заскулил тонким голоском.

— Юнкер, отставить! — сипя, бросил поверх плеча штабс-капитан, с плотными, как у циркового борца, плечами. — Ведете себя как девчонка! Немедленно прекратить!

Но парень не слушал, лишь всхлипывал, закрыв лицо руками.

— Вы на войне, юнкер! Не позорьте нас перед этим сбродом!

Номах вскинул брови в притворном изумлении, но ничего не сказал.

— Господа! — закричал вдруг штабс-капитан. — Господа! Долго мы будем терпеть насмешки этого быдла и радовать его своей агонией?  В попытке спасти свои жизни мы забыли об элементарной чести русского офицера.

— А вы забыли о раненых, лежащих на платформах, — напомнил ему пожилой полковник, с какой-то почти женской неловкостью цепляющийся за торчащие из шпал бурые гвозди.

— К черту! — крикнул штабс. — Может, там и нет никаких раненых? Может, там одни мертвые? Эта беспощадная лживая тварь обманет нас без зазрения совести.

Номах стоял возле рельсов и, сложив руки на груди, с живым интересом прислушивался к диалогу.

— Пока живешь, надейся, — напомнил ему старческий голос.

— К черту надежду, полковник! — раздраженно крикнул капитан. — Мы верили царю, он отрекся от нас, верили Деникину, он оказался тряпкой, верили союзникам, они нас предали…

— Мне бы половину того, что вы от союзников получили, я б уже в Петрограде был, — бросил ему Номах. — Потому что со мной народ, а с вами безусый юнкер. И тот в соплях.

— Господа, я больше не желаю слушать этого подонка! — сказал, вставая, штабс-капитан. — Пора прекратить этот дешевый балаган. Вставайте, если в вас еще капля достоинства.

Номах не пошевелился, презрительно ухмыляясь.

Боец направил на офицера ствол ружья.

— Не надо, — лениво остановил его Нестор. — Пусть…

— Ваше поведение — предательство! — закричал полковник. — Я приказываю вам!..

— Мне глубоко плевать на ваши приказы. Вставайте господа! Как сказал один римский раб, — почти весело добавил он, — лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Видите, даже раб может быть в чем-то правым. Вставайте, черт бы вас подрал!

Аршинов, стоявший рядом с Номахом и нервно дергавший коленом, неожиданно поднял голову и подслеповато посмотрел на штабс-капитана.

— Вы, кажется, изволили процитировать Спартака? Раба, которого вам подобные распяли на кресте возле Аппиевой дороги? — подался он вперед, запуская руку в карман. — У вас хватает наглости его цитировать? У вас, палача, представителя сословия палачей?

Аршинов неловко вытянул из кармана пиджака револьвер и выстрелил в офицера, попав ему в пах. Капитан упал на колени, скрючился.

Вскоре то тут, то там стали подниматься испачканные в пыли и креозоте полураздетые оборванные фигуры.

Вдали снова раздался скрип осей, и связанных цепью, лежащих, стоящих, поднимающихся людей потянула за собой та сила, о которой говорил Номах.

Цепь протащила перед Нестором рыдающего юнкера, с которого все началось. В глазах его теперь читался лишь слепой ужас. Мальчишка все еще пытался ухватиться за шпалы, рельсы, стебли пижмы, растущей у полотна, но безрезультатно, натянутая, горящая на закатном солнце цепь тянула его к реке.

Ударяясь плечами о шпалы, перед Номахом проехал съежившийся раненый штабс-капитан, зубы офицера были стиснуты, лицо стало серым от боли.

— Сдохнешь! — процедил он Номаху. — Как собака сдохнешь. Слышишь меня?

— Иди уже, — нехотя бросил ему Номах.

Потом проплыл седой, красноглазый, похожий на безухого кролика генерал, распластанный мертвый прапорщик, вилы, торчащие из его спины, качались и кивали, будто удочка, на которую клюет рыба. Сипя и сопя, с трудом поспевая за ускоряющейся цепью, проковылял бабьей походкой полковник.

За ними шли, ползли, волочились, цепляясь за блестящие, как лезвия, рельсы, офицеры, унтера, немногочисленные солдаты.

Они двигались, будто подчиняясь ритму танца, который вскоре швырнул их наземь и принялся колотить о чугун, дерево и камень железнодорожного полотна, разбивая лица, ломая кости и разбрызгивая всюду кровь.

Крики проходящих перед Номахом остатков белого войска слились в беспорядочный визгливый грай. Серебрящаяся цепь, унося, швыряла и подбрасывала привязанных к ней людей, словно в каком-то безумном театре марионеток.

— Как на рыбалке, когда сеть из реки тянешь, — сказал, глядя перед собой, солдат.

Как и обещал Номах, после версты такого путешествия люди разбивались в кровавый кашель — куски мяса в лохмотьях мышц и острых изломах костей.

Потом где-то вдали грохот катящихся по рельсам платформ оборвался, и наступила тишина.

— Всех, кто остался на полотне, в реку, — распорядился Номах. — Пусть рыба погуляет. Не могилы же им рыть.

Нестор подошел к бредущему и раздраженно бормочущему что-то себе под нос Аршинову.

— Вот скажи мне, Петр, почему они «белая» кость, а мы «черная»? Откуда это пошло? Ведь и кости их не белей наших, и кровь не красней, и мясо не крепче…

 

 

 

СОН НОМАХА. В ЦЕРКВИ

 

Номах шел по залитому полуденным светом селу, отвечал улыбками на улыбки встречных, подмигивал девчатам, жал руки мужикам, клонил голову, встречая старика или старуху.

Вела его улица и вывела к храму. Большой, белый, нелюдимый, уходил он колоннами и колокольней вверх, в знойное, горячее и горящее небо.

Двери были приоткрыты. Номах прошел внутрь. Здесь стыла прохлада, ветер с легким шелестом гонял по гладкому полу жухлые листья. Никого вокруг, ни души. Номах поднял голову. Косые лучи, словно застывшие потоки стекла, обрушивались из окон.

Он сделал шаг, и эхо бабочками заметалось под сводами. Подошел к стоящей посреди храма иконе богородицы с младенцем на руках, поцеловал угол старой облупившейся доски.

Сел на ступеньку, ведущую к алтарю, посмотрел в пол.

— Тут ли ты, Господи?

— Тут, — не сразу раздался вздыхающий голос из алтаря.

— Одиноко тебе?

— Всегда одиноко было.

— Но сейчас-то, поди, особенно?

— Переживу.

Нестору представился старый седой, очень усталый Бог по ту сторону иконостаса.

— Получилось у нас, Господи.

— Вижу.

— Что скажешь?

— А что тут скажешь? Молодцы. Не верил я в вас. Только ведь и ты не верил, что получится. Так, Нестор?

— Так, Господи. Но хотел верить, не рассказать, до чего хотел.

— Знаю, видел.

Бог вздохнул, и эхо тонкими крыльями тронуло каждый выступ и уголок внутри храма. Тронуло, и снова застыла под сводами уходящая ввысь тишина.

— Селяне отсеялись, — отчего-то чуть виновато сказал Номах.

— Вовремя. Ты им скажи, чтобы трудов не жалели, и тогда осенью закрома ломиться будут.

— Да я им вроде как не командир больше. Кончилось мое время.

— Отставка?

— Так война кончилась. — Номах делано веселым взглядом обвел белые стены. — А то, что трудиться надо, они и без меня знают.

— То есть ты теперь, как и я, тоже не при делах, Нестор?

— Не при делах, Господи. Сапоги людям шью понемножку, на току помогаю. Ну а по большому-то счету, конечно, не при делах…

Они замолчали, уселись по иконам и крестам мотыльки эха.

— Я ведь, честно сказать, боялся к тебе на разговор идти, — сознался Номах.

— Что так?

— Думал, не примешь. Крови на мне много.

— Крови на тебе, Нестор, не то что много. Ты весь сплошь одна кровь.

Номах молчал.

— Смертей на тебе как капель в дождь.

— Знаю. Оттого и боялся.

— Что боялся, хорошо. Но что пришел, вдвойне хорошо.

Нестор снова не ответил.

Сухой виноградный лист, невесть как попавший сюда, прильнул к его ноге, принесенный движением воздуха.

Голос за иконостасом стал глуше.

— Не передать, какой ужас меня охватывал, когда я глядел на то, что вы тут творили. Это такая мука, Нестор, какую ни один анархист, большевик или белый ни под какими пытками не переживал. А пытать, согласись, вы тут научились.

Номах кивнул, не поднимая головы.

— Я ведь каждую вашу царапину, как свою, чувствую, а тут, начиная с четырнадцатого года, десять лет такого беспросветного зверства, что иногда казалось, что лучше бы мне себя убить.

Он заговорил еще тише.

— Никогда я не думал, что вы, мои дети, до такого зверства дойти сможете. Разного ждал, но вот так…

— Но ведь получилось в итоге, Господи? Смотри, по-нашему вышло.  И хорошо ведь! Пусть и не по-твоему.

В алтаре долго молчали, потом светлый и спокойный голос согласился:

— Хорошо.

Номах, словно ученик, ободренный нежданной похвалой учителя, заговорил:

— А я ведь был уверен, ненавидеть будешь ты меня за то, что рай на земле строить собрался. Твои права узурпировал.

— Вот тоже… Кто не строит царства небесного на земле, недостоин его и на небе. Царство мое — царство любви. Не ненависти и не принуждения, а любви. И тот, кто не пытается мое царство на земле строить, не нужен мне и никогда нужен не был.

— Вот как… — удивился Номах.

— Только так! А ты что думал? Что мне безвольные да бессильные любы? Ну, нет.

— А как же кровь?

Под сводами установилась тишина. Даже ветер стих. И только пылинки продолжали свой сверкающий полет в огромном воздушном кристалле храма.

— Крови я тебе, Нестор, не прощу.

Номах несколько раз кивнул. Глаза его были закрыты.

— И не прощай. Я сам себе не прощу.

Он поднялся со ступеней и пошел к дверям.

— Заходи, — раздался голос за его спиной. — Я ждать буду.

— Обязательно, Господи. Конечно…

— И еще, Нестор… — прозвучало, когда он уже почти вышел из храма. — Чтобы ты не обманывался…

Номах замер, нехорошая тревожащая тишина навалилась на него.

— Да! — нетерпеливо сказал он.

— Это сон, Нестор, — раздался усталый голос. — Сон… Иди.

 

 

ДЫРЕНОК

 

У краскома Пирогова болела голова. Вчера вечером он купил у хозяйки бутылку самогона и потихоньку, за закрытыми ситцевыми занавесками выпил ее.

При бойцах и сослуживцах он к водке не притрагивался, считал, что это разлагающе действует на дисциплину.

Пока пил, успел написать письмо невесте Наташе, ожидающей его возвращения в далеком Ельце, а также товарищу Ленину, не подозревающему о его существовании в еще более далекой столице.

Утром он перечел оба послания и одно из них, адресованное председателю совнаркома, сжег в печке.

— Все правильно написал, но не так надо… — говорил он, глядя на корчащуюся бумагу.

Вошла хозяйка, молодая разбитная бабенка, вся, словно снеговик, составленная из овалов, шаров и прочих округлостей.

— Поправить здоровье не желаете, товарищ командир? А то ровно бы неможется вам. — Она улыбнулась и с деланной скромностью потупила глаза.

Пирогов помялся, почесал бороду.

— Ну, если один стаканчик только…

Он едва успел выпить стопку и закусить перьями молодого едкого лука, как дверь отворилась. Вестовой Регнушев, стройный и ясноглазый, больше похожий на молодого монашка, чем на сына харьковского крестьянина, не переступая порога, заглянул в хату.

— Товарищ краском, там ребята убогого поймали. Ругается скверно.

— Что значит ругается?

— Повторяет то и дело: «бей жидов и комиссаров». Как заведенный.

— И все?

— Нет. Еще еду у бойцов клянчит. Только молча. Тычет пальцами на хлеб и себе на рот показывает.

— Да то ж Дыренок, — подала голос хозяйка.

— Дыренок? — переспросил Пирогов. — Что еще за фрукт?

— Дурачок наш. С рождения слова не говорил. А тут пришли белые и с ними доктор какой-то. Хороший доктор. У Крысанихи роды принял. Бабы сказывали, не он, померла бы. Он и Дыренка говорить заставил. Правда, только этим словам и успел выучить. «Бей жидов и комиссаров». Да.

Она спохватилась, прикрыла рот рукой. В глазах плеснул неподдельный испуг.

— Ох, простите.

— Ничего.

— А то вдруг вы из жидов. Обидитесь, не ровен час.

Пирогов почувствовал, как внутри головы словно бы прокатилось чугунное ядро. На лбу выступила испарина.

— Не из жидов я, — сухо ответил.

Он повернулся к вестовому.

— Регнушев, что вы там стоите? Заходите в хату.

«Монашек» вошел.

— Ну? — спросил Пирогов молодку. — Дальше-то что?

Ядро, прокатившись по стенкам, вдруг стало легчать.

— А на том и все. Обучил он его этим словам, а тут и вы наступили.

Дыренок сидел, привязанный за щиколотку к столбу закуты возле кулацкого дома, определенного под штаб. Он ни на кого не обращал внимания, был весел и корчил рожи, отвечая на какие-то происходящие внутри его головы события. Глядел в усыпанную сухим навозом землю и временами восклицал свое единственное «бей жидов и комиссаров».

— Э, парень, — тронул его за плечо Пирогов.

Выпитая впопыхах полновесная стопка окончательно растворила тяжесть в голове, и краском облегченно вздохнул.

Дыренок поднял зеленые, как прудовая ряска, глаза, заулыбался беззубым ртом.

— А! Бей жидов и комиссаров, — протянул приветливо.

Взгляд Пирогова пробежал по его преждевременно состарившемуся лицу, остановился на ссадине на подбородке.

— Это кто его? — спросил Регнушева.

— Из наших кто-то приложил. Вы ж видите, сквернословит.

Пирогов наклонился к Дыренку.

— Ты еще-то умеешь что говорить?

Ряска в глазах юродивого смотрела тепло и непонимающе.

— Бей жидов… — начал было он снова, но Пирогов остановил его, подняв руку.

— Хватит.

Краском подергал себя за бороду.

— Убьют его. Как пить дать убьют. Люди злые, а он хоть и убогий, а такое говорит, что родному отцу не спустишь. Короче, так… — сказал он и задумался.

Регнушев слушал с вниманием.

— Берете сейчас бутылку самогона. Ведете этого, — он кивнул на Дыренка, — к реке. Там вливаете в него бутылку…

— А ежли не будет?

— Не будет, заставьте. Они, юродивые, как правило, уважают водочку-то. В общем, поите его, чтоб на ногах не стоял. Как упадет, укладываете в лодку и прочь ее от берега. Часов через пять-шесть течение принесет его в расположение белых. Там пусть и поет свои песни. Те его хотя бы не пристрелят. Приказ понятен?

— Так точно.

— Самогон купите у моей хозяйки. Деньги… — Он порылся в кармане, положил в протянутую ладонь несколько смятых бумажек. — Должно хватить.

— Вопрос можно?

— Хоть два.

— А когда мы белых выбьем и он снова у нас окажется, что делать будем?

— Сначала выбить надо.

— Ну а все же?

— Опять вниз по течению отправим.

— А потом?

— И потом.

Пирогов помолчал и добавил:

— Пока его в море не унесет.

— А там?

— А там пусть море решает, что с ним делать. Вам ясен приказ?

— Да.

— Не «да», а так точно! — весело возвысил голос краском.

— Так точно, — послушно повторил вестовой.

— Выполняйте.

 

 

 

В ПОДВАЛЕ

 

— Юнкер, тут сметана! — услышал Осташин снизу возглас Потоцкого.

— Я не юнкер, я ополченец.

— А, бросьте, — сказал Потоцкий, садясь на верхнюю ступеньку рядом с Осташиным. — Юнкер, ополченец — одна материя. Так вы будете сметану?

— Нет, — чуть задрав голову, отвернулся тот.

— Зря.

Потоцкий засунул в горло кувшина два длинных и тонких, как револьверные стволы, пальца, облизал их, жмуря глаза и подергивая плечами от удовольствия.

— Не сметана, поэзия! Бальмонт! Северянин!

— М-мародерство.

— Что? — с веселым удивлением взглянул на него Потоцкий.

— Да! Это м-мародерство, то, чем вы сейчас занимаетесь.

— Вот так номер! Нас посадили в погреб и через час, мало два, расстреляют, а вы говорите, что угоститься сметаной из этого каменного мешка — грех?

— Именно! — дрожащим голосом произнес Осташин.

— Вы идиот. Не обижайтесь, но это так, — сказал Потоцкий, облизывая пальцы. — Какая сметана!..

Полупрозрачное, будто составленное из восковых конструкций лицо Осташина передернулось.

— Как вам будет угодно, — звеня, произнес он.

— Да не ерепеньтесь вы, — с усталостью в голосе сказал поручик. — Мы сейчас в одной лодке. И лодка наша, к сожалению, сильно течет. — Он поставил кринку на ступень возле щелястой двери погреба. — Нам надо что-то придумать, Осташин. Мне двадцать семь, и я совершенно не хочу умирать. У меня невеста и мама в Тарнополе.

— П-поздравляю.

— Спасибо.

Потоцкий похлопал себя по карманам кителя и брюк, потом вспомнил, что серебряный портсигар его час назад отобрали номаховцы перед тем, как посадить в погреб, и разочарованно поморщился.

— Юнкер, вы знаете, что нас расстреляют?

— Я ополченец. Знаю.

— У меня есть план. Даже скорее полплана. Не ахти, но все-таки…

— И что вы выдумали?

— Попробую спасти себя и вас. — Потоцкий в задумчивости принялся сгибать пальцы на левой руке. Каждый хрустнул. — Пять. Это к удаче, — отметил он. — В общем, план такой. Я говорю, что являюсь агентом красных. И знает меня только начальник контрразведки дыбенковской дивизии. Как его?.. Шейнман. Только он. Шейнман сейчас, по нашим данным, тяжело ранен. Поэтому разбирательство затянется. На неделю, может, на две, не знаю. В нашем положении и за полчаса спасибо скажешь. У Номаха с красными сейчас мир и прочее «в человецех благоволение». Сразу расстрелять не должны. Станут запрашивать Дыбенко и Шейнмана. И тем временем вытягивать из меня, что я знаю.

— И при чем тут я?

— Я скажу, что вы были главным моим осведомителем, поскольку являетесь племянником Слащева и состоите при нем ординарцем.

— Что? Осведомителем?

— Не кипятитесь. Я скажу, что вы невольно, по дружбе, выбалтывали мне все, что слышали и видели в штабе. Я вступлюсь за вас, понимаете? Попрошу сохранить вам жизнь. Вам сколько, шестнадцать? Семнадцать? Вот видите. Думаю, на время разбирательства вас тоже пощадят. А там… Жизнь непредсказуема. Будем искать шанса сбежать. Почти уверен, найдем. Это же номаховщина, бардак…

— Я правильно понимаю, что вы предлагаете мне рассказать все, что я знаю о положении дел в дивизии?

— Так точно.

— Но я почти ничего не знаю, я ополченец.

— Ерунда, я расскажу вам все, что нужно знать.

— И это будет правда? Правда о том, где находятся войска, сколько боеприпасов, каков боевой дух?

— Да.

— Но… Это же предательство!

— Если мы хотим, чтобы нам поверили, нужно рассказать правду. Мы не знаем, что известно им, поэтому надо быть, как это ни прискорбно, максимально честными.

Воск осташинского лица стал еще прозрачней.

— Это предательство!

— Вы жить хотите? Как вас зовут, кстати?

— Модест.

— Вот, Модест, вы жить хотите?

— Не такой же ценой!

— Другой нет.

— Я… Я не буду. А вы делайте, что хотите. Мне все равно.

— Я пытаюсь спасти вас. Вы что, не видите?

— Не такой же ценой! — чуть не закричал Модест.

— Давайте обойдемся без истерик, ладно? Вы хорошо подумали?  Подумайте еще раз. Я искренне прошу вас, — пристально глядя ему в глаза, попросил офицер.

Руки Осташина дрожали, он отодвинулся от Потоцкого.

— Нет! Я же сказал уже.

— Вы совсем молоды. Вас ждет мать. Неужели вам не жалко ее слез? Ее здоровья? Отец. Вспомните о нем. Как они, ваши родители, переживут вашу гибель?

— А я? Как я переживу свое предательство? — спросил в ответ Модест.

— Переживете. Со временем все пройдет. Вы, повторюсь, молодой. Женитесь, заведете детей. Еще будете думать, как я мог лишить себя всего этого счастья? Ну? У вас есть невеста? Вы влюблены в кого-нибудь?

— При чем тут это?

— Да при том, что вас ожидает огромная счастливая жизнь, а вы хотите оставить ее тут, в этом сыром подвале! Подумайте, ну же!

Осташин отодвинулся еще дальше, почти упершись спиной в стену.

— Я не стану… Нет…

— Как хотите, — словно разом потеряв интерес, отмахнулся Потоцкий. — Ваша жизнь, вам решать.

Он резко выбросил руку, ударил Осташина затылком об угловатые камни стены. Глаза ополченца распахнулись и погасли. Обмякшее тело опустилось на ступени.

Потоцкий с сожалением посмотрел на него.

— Что ж за люди? Никого не жалко. Ни своей матери, ни чужой.

Вытащил из брюк узкий ремень, сделал петлю, привязал к бревну у потолка. Сверху просыпалась сухая земля, запорошила Потоцкому лицо, попала в глаза, приоткрытый от усердия рот.

Когда петля захлестнула его горло, Модест пришел в себя, рот его раскрылся, словно он собирался что-то сказать, правая рука поднялась, потянувшись к убийце, но ослабла на половине движения и упала.

Потоцкий поднялся наверх.

— Тут человек повесился! — заколотился он в дверь.

— Что?

— Юнкер повесился, говорю.

За его спиной оборвался душивший Осташина ремешок, и юноша мешком упал на землю. Кашляя так, словно пытаясь выблевать из себя все внутренности, Модест засучил ногами по скользкому полу, содрал петлю.

— Кто повесился? Что мелешь? — послышался голос часового.

— Черт! — беззвучно выругался Потоцкий и крикнул в дверь: — Нет... Я перепутал. Все в порядке. Он жив…

Лязгнул засов.

— Отойди от двери. Сам гляну, что там у вас.

Часовой, держа винтовку с примкнутым штыком наизготовку, открыл дверь, заглянул в полумрак погреба. Поручик закрылся рукой от хлынувшего в лицо света.

— Ты что, взаправду вешаться собрался? — весело крикнул Осташину молодой, румяный, как хлеб из печи, номаховец, глядя, как внизу полураздавленным жуком копошится ополченец. — Думаешь, мы тебя прикончить не сумеем? Напрасно. У нас это быстро. С вашим братом офицером никто церемониев разводить не станет. Раз-два и к стенке.

— Все хорошо, — прохрипел красный, как борщ, Осташин. — Это я сам… Сам…

— Ладно, не скучайте тут.

Дверь захлопнулась. Потоцкий опустил руку.

 

…Лев Задов смотрел на поручика пренебрежительно.

— Какой Шейнман? Что вы несете?

— Шейнман — командир разведки дыбенковской дивизии.

— И что я должен сделать? Побежать к нему с докладом о прибытии вашей светлости? — Задов подошел к стоящему перед ним со связанными руками Потоцкому, выдохнул плотное облако самосадного дыма ему в лицо. — Я прямо сейчас побегу, не возражаете? То-то он обрадуется.

Задов, кривляясь, замысловато повернулся, подошел к столу и приземлился на широкое кресло с витыми в облезшей позолоте ручками.

— Вот что я вам скажу. Плевать я хотел и на Дыбенко, и на Шейнмана. Тем более что последний по слухам вот-вот концы отдаст. Так что, если есть что рассказать, советую изложить мне. Если нет, я через две минуты найду вам подходящую стеночку и поставлю с ней целоваться. Я не шучу. — Он затянулся, разглядывая поручика.

Тот молчал.

— У меня тут таких «красных шпионов» до десятка в день бывает.  И каждый требует сообщить о его поимке. Кто Шейнману, кто Дыбенко, кто чуть не самому Троцкому. Вы думаете, у меня есть время разбираться, кто из них настоящий, а кто брешет? Я человек простой и давно решил, что разбираться вообще не буду. Либо я их расстреливаю, либо они рассказывают все, что знают.

Потоцкий скривил губы.

— Но потом-то все равно к стенке?

— Смотря что расскажете, — пожал плечами Лев, сосредоточенно глядя на кончик самокрутки. — Так что мы решаем, будете говорить? Звать писаря?

Потоцкий подумал. Пошевелил связанными руками, хрустнул пять раз пальцами.

— Идите вы к черту, — почти равнодушно сказал.

— И то верно, — легко согласился Задов. — Меньше мороки. Думаете, я от вас что-то новое узнаю? Даже не надейтесь. С вашими частями мне все давно ясно. А так и писанины меньше, и вам томиться пустыми надеждами не придется. Грицько, — окликнул он часового. — Позови хлопцев, пусть их благородие расстреляют. Не бить, не обижать. Просто расстрелять и все. Хороший человек, сразу видно. Не шумит, не плачет, волокиты не создает. Ступайте, с богом.

— Там еще этот, пацан. Который самоубиться хотел. С ним что делать? — напомнил часовой, когда расстрельная команда увела Потоцкого.

— Вывести за село и пинка дать.

— Отпустить, что ли?

— На лету ловишь.

— Так он хоть и молодой, а все ж из белых. Может, хоть высечь для порядка?

— Он и так наполовину повешенный, куда его сечь? Отпусти, не хочу мараться. С детьми мы еще воевать будем…

 

 

 

ЛИНЗА

 

— Ах, Витюшка, Витюшка!.. — нараспев произнес Донцов, расхаживая по просторному, со сплошь застекленными стенами флигелю, в котором он, капитан врангелевской контрразведки, устроил свой кабинет.

Яркий, как пожар, солнечный свет прошивал насквозь высокие рамы, превращая комнату в подобие теплицы.

Жара тут стояла глубоко за тридцать, но Донцов, казалось, совсем не чувствовал ее. Рубашка его сверкала свежестью, на лбу не выступило ни бисеринки пота.

Перед ним стоял молодой, лет двадцати парень с разбитым лицом и набрякшими, будто от укусов пчел, синими веками. Время от времени он трогал языком похожие на сырые котлеты губы и устало закрывал глаза, словно лишь уважение к вышагивающему по флигелю капитану не позволяло ему уйти.

Донцов иногда останавливался перед ним, всматривался в молодое безусое лицо, оплывшее и отекшее, и продолжал шагать дальше, скрипя сапогами и рассуждая.

— Витюшка, Витюшка, что же ты, дурачок этакий, ничего не знаешь?

— При кухне я служил, — смешно шлепал тот губами. — Кто мне чего расскажет?

— Но глаза-то у тебя есть?

— Известное дело, есть.

— Вот. Сколько народа у Номаха, знаешь?

— Знаю.

— И сколько?

— Тыщ пять.

— А может, сто?

— Может, и сто. Хрен его маму знает. Считал я их, что ли? — уныло говорил пленный.

По всему было видно, что разговор давно ходит по кругу и ни капитан, ни номаховец не знают, как его завершить.

— Эх, Витюшка, ты ж не даешь мне ни малейшей возможности помочь тебе. Ни малейшей.

Капитан взял лейку и принялся поливать цветы, которых тут было множество. Они стояли в кадках по углам, висели на стенах, громоздились на шкафу и трюмо.

— Фиалки не любят, когда на них попадает вода, — произнес он, старательно приподнимая пушистые листья. — Ты, Витюшка, какие растения знаешь?

Пленный пожевал губами и промолчал.

— Ну! Какие?

— Пшеницу, рожь... Гречиху. Укроп знаю…

— Укроп. Замечательно, — улыбнулся Донцов, разглядывая растение с пятнистыми листьями.

— Лук. Ромашку. — Виктор задумался. — Гиацинт видел, — почти радостно сообщил.

— Гиацинт? — удивленно подхватил Донцов. — Мой отец, царствие ему небесное, очень любил гиацинты. — Он задумался, вспоминая. — Гиацинты... И еще Достоевского, Бердяева, Толстого... Твердил все о народе-богоносце и его великой миссии. Много твердил, бестолково. О великой бездне и тайне, что сокрыта в глазах простого человека, о его скромности, сострадательности, смирении… — Донцов взял со стола лупу и принялся что-то сосредоточенно разглядывать. — На традесканции тля, — объявил он, мельком глядя на стоящих у двери рослых парней, то и дело отирающих со лба пот и переминающихся в своих плотных, пятнистых от пота гимнастерках. Капитан отвел от себя руку с линзой и посмотрел сквозь нее на пленного. — Витюшка, я ж к тебе со всей душой! Ну, скажи ты мне хоть что-нибудь, чтобы я мог пощадить тебя.

— При кухне, говорю же! Что там узнаешь? — тупо повторил парень.

— Да врешь ведь ты, Витя. По глазам вижу, что врешь.

— Вот те крест! — выкрикнул тот, забыв, что руки связаны за спиной.

— Видишь, и перекреститься у тебя не получилось, — с деланым сожалением произнес Донцов. — В общем, не верю я тебе, Витюшка. — Капитан подошел вплотную к номаховцу, приблизился так, что почти коснулся носом его щеки. — Глаза шире открой.

Тот распахнул набрякшие веки как мог широко.

— Врешь ведь?

— Зачем? — устало спросил Витюша. — Не то место.

— Это верно, место не то.

— Ну, ей-богу!..

Капитан поднес лупу к его глазу и всмотрелся.

— А ну, ложись, — приказал.

— Зачем это? — испугался Виктор.

— Ложись. Помогите ему, — окликнул он потеющих подручных.

Те быстро уложили пленного на пол.

— Глаз ему откройте. Правый.

Солдаты растянули веки.

— Не надо! — предчувствуя что-то, крикнул номаховец.

— Замолчи.

Жесткая, как подошва солдатского сапога, ладонь легла ему на рот, запечатав и почти раздавив его.

— М-м-м! — замычал Витюша.

— Голову ему держите.

Подручные прижали голову пленного.

— Крепче!

Вены на руках солдат налились тяжелой кровью.

Донцов поставил стул рядом с лежащим человеком, не спеша сел на него.

— Я в детстве был неутомимым натуралистом. — Он откинулся на спинку, расслабленно постукивая ребром лупы себе по колену. — У нас был огромный сад. Размером с Версаль, наверное. Магнолии, рододендроны, левкои. Как только отец умудрялся выращивать их в Калужской губернии? В теплице росли пальмы, орхидеи. Бананы! Никто не верил, но мы ели бананы. Отец был увлеченнейшим человеком. Его убили крестьяне в семнадцатом году. Просто так, потому что барин. Представляете, «барин»?.. Только за это. Он в жизни никого крупнее тли не обидел, а его топором в висок. «Народ-богоносец»... «Тайна в глазах»…

Молоточек лупы мерно постукивал по колену.

— Чертова революция…

Коленка подергивалась в такт ударам.

— Его слова каким-то странным образом запали мне в душу. С некоторых пор я тоже стал пристально вглядываться людям в глаза. И мне кажется, понял, что он имел в виду. Разглядел эту бездну. Иногда мягкую, бархатную. Иногда твердую, холодную, как черный мрамор… Она словно вода в колодце, когда ты можешь только догадываться, есть ли там дно или нет.

Витюша моргнул.

— Вы будете его держать или нет? — передернулся, став вдруг одним большим острогранным осколком, Донцов.

— Виноваты, ваше благородие. Руки потные, склизко… — скрежетнули те, растягивая пленному веки.

— Пили, что ли, вчера? Голос как ржавая кочерга.

— Никак нет.

Солдаты придавили голову Витюше с такой силой, что волосы на его затылке намокли кровью.

Донцов успокоился, взгляд его стал мягким, как гниющая ягода.

— Глаза — бездна…

Он покачал головой, словно признавая поражение перед чем-то необъяснимым и огромным.

— Там миры. Вселенная. Да! Из черноты зрачков на нас смотрит космос. Бесконечность, тайна, энигма. Великая пустота и вечная жизнь. Понимаешь, о чем я?

Донцов нагнулся к лицу Витюши.

— Ах, эта бездонность человеческого взгляда, — произнес он и приблизил линзу к его лицу, фокусируя солнечный луч на распахнутом зрачке пленного.

— Крепче держим, — негромко приказал.

— «Великая правда и великая тайна»… — шептал он, вглядываясь в суженный линзой луч. — Ну, «богоносец», что там у тебя? Яви.

Запахло горелым.

Ноги пленного колотили по деревянному полу, тело выгибалось колесом, изо рта рвалось мычание. Ногти связанных рук выцарапывали на досках глубокие, лохматящиеся древесными волокнами борозды.

— Не дергайся, — выговаривал Донцов. — Естествознание — жестокая наука, но это единственный способ познания мира. Сейчас мы будем пытаться понять, что там за бездна прячется в твоих глазах. Ненавижу ее. Из-за нее весь ужас и весь кошмар этого мира. Кто убил моего отца? Она, непонятная и непроницаемая бездна. Крестьянство, народ, стихия. Тоже своего рода космос. Но мы справимся с ним, с твоим космосом, вот увидишь…

Когда все было кончено, Витюшу отпустили. Он упал набок, плача и тем стократно усиливая свои муки.

— Выведите его за село и оставьте там, — распорядился Донцов, неприязненно поджимая губы. — Только прошу, подальше, подальше. Встретиться с ним снова будет уже какой-то нелепой шуткой, водевилем.

Донцов снял перчатки, хотел бросить на стол, но передумал, протянул солдату.

— Как выведешь, там же и выкинь. И новые достань. Эти… пахнут.

Он недовольно сморщился.

Солдаты вышли, волоча за собой мягкое тело Витюши.

 

 

СОН НОМАХА. ДОЧЬ

 

Номах подшил валенок. Стукнул крепкой, как деревянная плашка, ладонью по подошве — сделано на совесть.

Потянулся за новым, и тут дверь в мастерской распахнулась. На пороге, глотая воздух открытым ртом и не произнося ни слова, стоял пацаненок лет семи — одноклассник его дочери.

— Дя-дя-дя…

Челюсть мальчика подпрыгивала, он стоял еле живой от волнения.

— Да говори ты! — приказал Номах, чувствуя холодный прилив тревоги.

— Дя-дяька Номах…

— Ну!

— Там дочка твоя, Маша, на колокольню забралась. На самый крест.

— Ты что несешь? — вскочил Номах.

— И стоит. Прям на кресте.

Нестор помчался к церкви.

Там уже толпилась едва не половина Гуляй-Поля.

— Пропустите! Пропустите! — прокладывал себе дорогу Нестор.

Люди узнавали его по голосу, пропускали, не оборачиваясь.

На самой вершине колокольни, на перекладине золотого, горящего в полуденных лучах креста стояла тонкая, как травинка, фигурка ребенка, его дочери.

— Маша! Мария! — закричал Номах, закрываясь от солнца рукой.

Та услышала его в гомоне толпы, обрадовалась, замахала свободной рукой.

— Папка! Папка!

Люди на площади притихли, молча глядя в небо.

— Тут так красиво!

— Машенька, держись крепче! Мы сейчас тебя снимем!

— Нет, папка, не надо. Я не хочу. Тут хорошо.

Народ удивленно загомонил.

— Ты гляди, не хочет. Вот отчаянная.

— Тихо! — срывая голос, крикнул Номах толпе и снова повернулся к дочери. — Как ты туда попала?

— Мне хотелось все увидеть, — донесся из поднебесья ее тонкий голосок. — И я все вижу. Вон наша речка, вон Великий Лог, вон Долькины Залеси.

Она указывала ручкой в разные стороны, и в ее голосе не слышалось ни страха, ни беспокойства, одна радость и изумление открывшимся просторам.

— В самом деле, как она забралась-то туда? — удивленно произнес кто-то рядом с Номахом. — Вон взрослые мужики на колокольне суетятся, а и то не знают, как подступиться.

Ветер трепал легкое платьице ребенка и волосы ее цвета спелой пшеницы. Летали рядом птицы и хлопья тополиного пуха.

Номах двинулся к церкви, собираясь залезть на колокольню и снять дочь с креста.

— Папка, ты куда? Не уходи, — попросила она.

— Я сейчас к тебе поднимусь и помогу тебе слезть, — объяснил Нестор.

— Не уходи, папка, ну пожалуйста. И не надо меня снимать, мне тут нравится.

— Я… — Номах почувствовал, как судорога скрутила ему горло. —  Я боюсь за тебя, Маша. Держись крепче, пожалуйста.

— Все хорошо, папка. Не беспокойся. Тут весело.

И она принялась скакать на перекладине, успевая повернуться в воздухе и перехватиться за крест другой рукой.

Вздох и крики пронеслись по толпе. Бабы закрыли лица руками, мужики опустили глаза.

— Маша, не надо! Маша! Я прошу! — раздирая горло, закричал Номах. — Пожалуйста, Маша!

«Хорошо, мать в отъезде, — подумал он о жене. — С ума бы сошла от страха».

Дочь, не слыша его крика в общем гуле, продолжала прыгать. Босые пятки ее так и мелькали в воздухе.

— Маша!!! — в отчаянии закричал Номах.

Она остановилась, замерла, выискивая его в толпе.

— Что, пап?

— Маша, не надо.

— Хорошо, — пожала плечами она.

Номах вытер со лба холодный, будто у мертвеца, пот.

— Да что же они там копаются, раззявы? — сетовали вокруг.

— Папка, там внизу дядьки ко мне забраться хотят, чтобы снять меня. Скажи им, что не надо меня снимать. Сама забралась и слезу сама, — весело прокричала Маша.

— Дочка, они помогут тебе. Ты только держись крепче. И не прыгай больше.

Она застыла, рассматривая окрестности. Ветер бросал ей волосы в лицо, и она то и дело отводила их.

Номах вцепился пальцами себе в бедро и сжал так, что побелело в глазах.

— Да скоро вы там? — крикнул копошащимся на колокольне мужикам.

— Батька, никто не знает, как к кресту подобраться. На ходу выдумываем. Туда ж сколько лет никто не лазил.

И они принялись забивать костыли в кладку колокольни.

— Папка, они шумят, — крикнула дочь. — Не надо. Так хорошо, когда тихо.

— Они хотят помочь тебе.

— Я же сказала, я сама. Ну, папка! — топнула ножкой девочка.

— Так надо, дочь. Продолжайте, — скомандовал он мужикам. — Ты только держись крепче, Маша.

Но она вдруг перестала слушать его. Вскинула руки, отпустив крест. Ветер бил ее платьице, будто флажок.

— Маша!.. — выдохнула толпа.

Девочка поднялась на цыпочки, вытянулась стрункой и, оттолкнувшись от сияющей перекладины, прыгнула вверх и вперед.

Крик, исторгнутый из тысячи глоток, пронесся над селом. Завизжали бабы, бычьими голосами заревели мужики, Номах задохнулся.

Время взорвалось, остановилось, ослепив и оглушив стоящих на площади. Солнце качнулось, словно колыбель. Заверещали ангелами стрижи и ласточки в небе. Солнечный свет заполнил улицы Гуляй-Поля, открывая окна и двери, отбеливая стены и крыши домов.

Над площадью, над домами и улицами, над вишневыми садами и собачьими будками, над огородами и колодцами, над плетнями и выгонами летал ребенок Нестора Номаха. Раскинув руки, девочка хохотала, удивляясь и не веря в чудо своего полета, трогала руками верхушки вишен и яблонь, гребни крыш хат и сараев, колодезные журавли, кресты и памятники героям на кладбище.

Номах поймал ее в свои объятия, прижал к груди, заплакал, засмеялся, счастливый, будто спас мир.

Дочь прижалась к нему, худющая, так что он почувствовал каждую ее косточку, каждую жилку и венку.

— Маша… Маша… Маша… — как в бреду повторял он, плача и хохоча.

— Папка... Папка… Папка… — отвечала она и, смеясь, заглядывала ему в глаза. — Я ведь летала, да? Ты видел? Я ведь правда летала? Как птица, да? Как стриж?

— Да, девочка моя, — отвечал он, прижимая ее к себе. — Как птица, как стриж.

— Папка, я умею летать?

— Да, солнышко.

— Я… Я… — Она захотела еще что-то сказать, но захохотала и обняла его так крепко, что он почти почувствовал боль.

Вокруг бурлило, радовалось и кричало людское море, все поздравляли Номаха, гладили осторожно Марию, разводили руками, не зная, как понимать случившееся.

— Маша, пообещай, что ты никогда больше не сотворишь ничего подобного. Пообещай!

Дочь, сидя на его руках, очень серьезно посмотрела ему в лицо:

— Пап, а бабушка тебя ведь тоже просила, чтобы ты с анархистами не связывался?

Номах вздохнул.

— Да, просила.

— И что ты сделал?

Дочь заглянула ему в глаза, будто бросила фонарь на дно темного колодца.

— То, что сделал.

Она еще с минуту рассматривала его, потом обняла крепко-крепко, будто пыталась стать им самим.

— Все будет хорошо, папка. Я тебя очень-очень люблю…

 

 

ПРОДОТРЯД

 

— Знаешь, что значит быть революционером, Нестор? — спросил как-то Аршинов Номаха.

— Ну и?

— На практике, не по книгам. Как мы.

— Да понял я, говори.

— Это значит каждый день разрываться между ужасом, что ты революционер, и счастьем, что ты революционер.

Номах прищурился.

— Вот вроде и хорошо сформулировал, а как-то сухо, без живинки...

…Через две недели они ехали в Глуховку, отбитую накануне у красных.

Накрапывал мелкий, как мука, дождь, все вокруг пропиталось и набухло влагой.

Номах грыз заусенец на ногте, поглядывал на тучную зелень, заполонившую окрестности дороги. Каждый лист и каждый стебелек вокруг покачивался с видимой сытостью и благодушием. Отовсюду слышался еле заметный успокаивающий и убаюкивающий шелест мириадов капель, встречающихся с листьями, поднятым пологом брички, землей…

Сидящий рядом с Нестором Петр уронил голову на грудь и негромко похрапывал.

Копыта коней стучали размеренно и неторопливо.

— Стой…

Номах стукнул ладонью возницу по спине.

Рядом с дорогой на выкошенном лужку лежали наполовину закопанные в землю человечьи фигуры в вылинявших гимнастерках, со связанными за спиной руками.

— Это кто? — спросил Номах.

Рядом проснулся и сел, вытянув шею, Аршинов.

— Продотряд красный, — пояснил боец из сопровождения. — Наши ребята поймали да тут головами вниз и прикопали.

Босые ноги красноармейцев мраморно белели на ярко зеленой траве. Пятка одного выделялась неестественно черным, будто была сделана из головни, цветом.

— Хлебушка захотели, — весело бросил боец. — Вот вам хлебушек. Подземельный. Ешьте на здоровье.

Номаху представились забитые землей рты и ноздри продотрядовцев.

Желтые рысьи глаза его, расслабленные неспешной ездой, стали жесткими, как затвердевший металл. Он окинул взглядом распростертые тела с нелепо раскинутыми, будто вывернутыми ногами. Стерня вокруг тел была измочалена агонией.

— Поехали.

Черты лица Номаха отяжелели.

— Что, Петр, правы наши, когда с большевиками вот так поступают?

— Правы, Нестор. Красные — враги. Какие тут, к чертям, сантименты.

— И я о том. А уж с продотрядами, которые у крестьян последнее отбирают, разговор и вовсе коротким должен быть. Не дольше того, сколько человек под землей прожить сможет. Все верно.

Аршинов проводил глазами проплывающие мимо трупы и откинулся на спинку сидения.

Номах повернулся к нему и с улыбкой, словно бы не всерьез спросил:

— А что, Петр, вдруг скоро и нас с тобой вот так, вниз головой?

— У красных так не принято. Они сразу к стенке. Вниз головой только наши ребята могут. А к стенке я не боюсь.

Бричка въехала в Глуховку.

Тяжелые от воды соломенные крыши насупленно нависали над давно не белеными, облупившимися стенами хат.

Разбитая дорога отвечала шагу коней грузным чавканьем и черными брызгами.

— Батька, батька!.. — прилип к бричке невесть откуда взявшийся мужичонка. — Хлебца бы. Все продотрядовцы вычистили. Как пожар прошли.

— Видели мы ваших продотрядовцев. Лежат, землю едят.

— Так хиба ж они первые? До них еще приходили. Детишкам теперь жрать нечего. Это как?..

— Завтра к штабу приходи, подумаем, что сделать можно. Петр, — окликнул он Аршинова. — У нас же вроде было зерно в обозе?

— Я не завхоз. Но, кажется, было.

— К штабу, — устало повторил Номах. — Завтра приходи. Решать будем.

— Ах, ты господи. Ну, дай тебе боже здоровья...

Мужик перекрестился и отстал.

В хате, определенной под ночлег, на столе стоял кувшин молока, рядом лежали полкаравая черного хлеба и пяток вареных яиц.

Номах потянулся к крынке, взгляд его упал на выпуклые бока яиц.  В памяти всплыли мертвенно бледные, в пятнах земли и травы пятки красноармейцев. Неприязненно поморщившись, он опустил крынку.

— Петр.

— Ну, — отозвался тот, снимая пиджак.

— Вот ты тогда сказал, что быть революционером — это разрываться меж радостью и ужасом.

— Сказал. И что?

Номах взял кувшин, сделал несколько глотков.

— Да то, что не чувствую я радости от того, что я революционер. Ужас, да, чувствую. Счастье — нет.

— Так и я нет, — ответил Аршинов. — Только, знаешь, не остается нам, похоже, ничего другого, кроме как идти через весь этот ужас и хранить веру в то, что счастье возможно. Только так, больше ничего.

— Больше ничего… — протянул Номах, ударил яйцом об стол и несколькими быстрыми движениями очистил его от скорлупы. — Надо спать идти. Завтра через Днепр переправляться будем.

 

 

ЩУСЬ

 

Они форсировали Днепр в беспорядке, на чем придется. На связках рубленого лозняка, на подобии плотов, связанных из досок разбитых тачанок, но большинство вплавь, подняв над головой винтовки и одежду. Прикрывали отход остатки сотни под командованием Щуся.

— Вся надежда на тебя, Федос. Держи их, пока мы не переправимся, а там бросайтесь в воду. Мы вас с того берега как сможем прикроем. Два пулемета тебе оставляем, остальные попробуем перевезти. Хоть и сам не верю, что получится, но попытаться все же надо…

— Оставь мне, — предложил Щусь, — все одно утопишь.

— А ну как выйдет? Будет чем с того берега тебя поддержать.

— Как скажешь, — почти равнодушно согласился тот.

Номах вгляделся в синие холодные глаза Федоса.

— Не медли только. Как мы палить начнем, тут же в воду.

— Не переживай, Нестор. Когда это морячок воды боялся?

— Вот и добре.

Из трех пулеметов переправить удалось только один. И едва он с высокого берега начал обстреливать наступающих красных, Щусь взорвал два оставшихся у него «максима» и бросился в тихие воды Днепра, который разливался здесь до двухсот метров в ширину.

Полуденное солнце высекало искры на верхушках невысокой волны, лучи его прыгали по поверхности реки, словно камешки-лягушки, пущенные играющими детьми.

Номах лежал рядом с единственным своим пулеметом, стрелял из ружья и не отрывал глаз от Щуся, который из флотского самолюбия и тут не снял бескозырки со стершимися золотыми буквами «ИОАННЪ ЗЛАТОУСТЪ».

Пули густо ложились вокруг него, выбивая белые барашки, но Федос хорошо плавал и быстро приближался к середине реки.

— Хрен вы Щуся возьмете! — шептал Номах, отправляя пулю за пулей на противоположный берег.

— Стреляй! Стреляй, чертов сын! — заорал он своему пулеметчику.

Тот отпустил руки.

— Все, батька. Алес. Патроны вышли.

— Стреляй с винтовки! Только дай хлопцам переправиться.

Одинокое облако закрыло солнце, и все вокруг стало отчетливей и четче. Головы плывущих на речном полотне превратились в идеальные мишени.

— Ну почему сейчас? — в сердцах закричал Номах.

В солнечном дребезге река куда лучше хранила номаховцев.

Пули ложились все ближе и ближе к Щусю, но он плыл резво, не сбавляя скорости.

— Давай… Давай, флот… — почти молился Номах. — Немного осталось.

И тут солнце вышло из-за облака, забрызгав реку яркими, как вспышки выстрелов, клочьями и бросив большое огненное пятно возле номаховского берега.

— Доплывет, батька! — отозвался пулеметчик, прижимая к щеке вытертый приклад.

— Теперь должен, браток! — радостно заявил Номах.

Щусь заплыл в яркое огненное пятно.

— Ничего не вижу! — в отчаянии воскликнул Номах. — Солнце!..

— Видишь ты Щуся? — спросил он пулеметчика.

— В бескозырке-то который? Нет. Он в солнце заплыл.

— Ах ты ж… — выругался Номах.

Он вглядывался в это солнечное пятно до боли в глазах, так, словно к нему снова вернулась послетюремная болезнь, когда его глаза не выносили яркого света.

Он смотрел и ничего не видел. Солнце слепило его.

— Я ничего не вижу! Где Щусь? — закричал он, потеряв терпение.

Огненное пятно дрожало на поверхности реки, вспыхивало, угасало…

Номах приподнялся и, не боясь пуль, смотрел на реку.

Щуся не было.

— Нет его, батько, — виноватым голосом сказал пулеметчик. — Был бы жив, уже выплыл бы. Почитай, все уже здесь. А он из пловцов первый был…

— Не может быть такого! — заорал Номах. — Не могли они Федоса убить! Не могли!

— Хватит, батько. Убили.

Солнце снова зашло за тучу, и пустая река предстала перед Номахом.

— Стой! Куда? — закричал Номах солнцу так, словно бы, вернувшись, оно вернуло бы ему Щуся или хотя бы слепую надежду на его возвращение.

Номах вскочил на ноги и принялся посылать пулю за пулей на красный берег.

— Твари! Щуся убили! Меня убейте! Меня!..

Подбежали бойцы, увели его подальше от берега.

— Федос… Братишка…

Стрельба утихла.

— Красиво помер Щусенок, — сказал седой пулеметчик, глядя задумчиво на текущую перед ним реку. — Ничего не скажешь… Будто сразу, без пересадки в рай попал.

 

 

 

НА ВИЛАХ

 

— Батька, там наши с крестьянами вздорят, — тряс спящего Номаха за плечо Задов.

— Селян не обижать, — буркнул Номах, дергая плечом и снова пытаясь уснуть.

— Кони после перехода от усталости падают, а они овса не дают. Что делать будем?

— Ну, сена возьмите, соломы… — злясь, ответил Номах.

— Нестор, они ничего не дают. Уходите, говорят, отсюда. Устали ото всех.

Номах зарычал, ударил кулаком по подушке, так, что пыль полетела облаком.

— Пошли!..

Задов привел его к амбару, возле которого толпился народ. Доносились обрывки брани, полной грузной, похожей на застарелую болезнь ненависти.

— Дай пройти, — толкнул слегка Номах стоящего спиной к нему мужика.

— А ты кто такой? — бросил тот через плечо. — Тут постоишь.

— Ты вообще, что ли, нюх потерял?!

Мужик обернулся, узнал его, дернулся в сторону.

— Иди, разбирайся... Батька… — недобро добавил он. Во взгляде его сквозили озлобленность и усталость.

Вскоре Нестор добрался до центра свары.

Огромный, почти под потолок амбара мужик не пускал к мешкам с овсом командира номаховской сотни Шимку.

— Если ты секунду тут простоишь, я тебе еще один пупок нарисую! — орал анархист.

Мужик был здоров, и маленький Шимка смотрелся перед ним как кутенок перед волом.

— Это ты мне, сучок, угрожать еще будешь? — зарычал выведенный из себя крестьянин.

Шимка дернулся к кобуре.

— Ни с места!.. — крикнул Номах, но было поздно.

Мужик схватил стоящие у стены вилы и, пока Шимка расстегивал кобуру, с размаху пропорол ему грудь, швырнул тело вверх и сделал это с такой силой, что стальные зубья вонзились в стропилину на потолке и увязли в ней.

Испугавшись того, что сотворил, крестьянин опустил руки, оглянулся по сторонам и принялся медленно, в растерянности отирать ладони о рубаху.

— Пропусти! — растолкал спины Номах, становясь перед убийцей.

Вздрагивая, висел под потолком Шимка, стекала по ручке и громко капала в наступившей тишине кровь.

Мужик повернул глаза к Нестору и задышал вдруг сипло, с надрывом, будто придавленный камнем.

У Номаха бесился кадык.

Трясся над ними, раскрылившись в предсмертной судороге, будто ангел, Шимка.

Глаза его выпучились и смотрели куда-то сквозь бревенчатые стены амбара. Со свистом вырывался воздух из пробитой четырьмя зубьями груди.

— На колени! — сказал Номах.

Мужик наклонил голову, но не двинулся с места.

— Не передо мной на колени! Перед человеком, который за твою свободу каждый день под смерть ходил и которого ты своей рукой убил только что.

Брови и лоб убийцы налились кровью, но он не пошевелился.

— На колени! — приказал, качнув стволом маузера, Номах.

Тот продолжал стоять.

Номах выстрелил ему в колено. Крестьянин коротко взвыл. Раненая нога его подкосилась, но он устоял.

Сзади послышался ропот мужиков.

— Что там?

— Хоме Номах ногу пробил.

— Да что ж это!..

— Хлопцы! Мужики!..

Шимка под потолком издал хлюпающий звук и обмяк, повиснув на вилах, словно мокрое белье на веревке.

Номах выстрелил Хоме во вторую ногу.

Тот с тонким, неожиданно бабьим стоном упал на пол.

— Ты забыл, что своим овсом, житом своим ты вот ему обязан? — наклонился и зашептал жутким шепотом в уши крестьянину Номах. — Вот ему. Который сейчас на вилах твоих висит. Это он за вас три года под смертью, как под небом, ходил. А ты его вот так, вилами, как пана какого-то? За то, что он тебя от панов избавил?

Батька стоял, оперев руки в колени и все шептал и шептал на ухо плачущему от боли мужику, а над ними висел бессильно прибитый к потолку сотник.

Ропот крестьян нарастал.

— Думай! Думай, хлебороб, кто тебе свой, а кто враг тебе! — прокричал наконец Номах и, трясясь, пошел к двери.

— Пропусти! — рявкнул, и люди, внезапно присмирев, расступилась. — Смерть тому, кто добра не помнит! — крикнул напоследок Номах серой, будто сплавленной в единый угрюмый слиток толпе. — Думайте! Все, думайте!

— А что тут думать! — раздались крики. — Белые грабили, красные грабили. Петлюра, германец… Теперь вы пришли?

— Мы не грабить пришли, освобождать! — ответил Номах.

— Наелись, батька, свободой! Тошнит! Хватит!.. Жить дайте! По-простому, без грабежа!..

— Мы защищаем вас! — крикнул Номах.

— Все защищают! Аж жрать нечего! Уходи, батька! Не позволим грабить!

— Я у вас единственный защитник! Ни белым вы не нужны, ни красным. Все из вас соки пить хотят! — кричал он им.

— А чем твои хлопцы лучше? Так же лошадей им дай, хлеба, сена. Чем ты, батька, лучше?

Чувствуя нарастающее озверение Номаха, Задов взял его за плечо.

— Пошли, Нестор.

Подбежали вооруженные номаховцы.

— Становись! — заорал им Номах. — Приготовиться к стрельбе.

Послышалось сочное лязганье десятков затворов.

— Нет, Нестор! — Задов скрутил его.

— Целься!.. — вырываясь, крикнул Номах.

Задов зажал ему рот рукой и скомандовал бойцам «отбой».

— Суки!.. Курвы!.. Предатели!.. — орал, вырываясь и плача, Номах. —  Я за вас жизни не жалел!.. За вас!.. Я же за вашу свободу!.. За счастье!.. А вы что? На вилы? Да люди ли вы после этого?..

— Тихо, тихо, батька… — увещевал его Задов, оттаскивая подальше от проклятого амбара. — Мы им еще покажем… Поймут. Умоются еще…

— Нет, Левка, — неожиданно высохшим голосом произнес Номах. — Это конец. Конец. Понимаешь?

Он вырвался, упал на землю, на пыльную поселковую дорогу, ткнулся в нее лицом.

— Конец, понимаешь? Понимаешь?..

 

 

СОН НОМАХА. ПЕСНЯ

 

Босоногие мальчишки бежали по улицам, стучали в окна, кричали в открытые форточки.

— Батька на площадь к храму зовет. Дело скажет.

— Что еще за дело?

— Скажет.

Народ потек на площадь.

— Братья-сестры! — восседая на спокойном, как скала, першероне, сказал Номах. — Вы все знаете, сейчас идет уборка пшеницы. Комбайны день и ночь в поле. Комбайнеры неделю дома не были. Спят по четыре часа, остальное — работа.

— Знаем, батька.

— Урожай добрый. Убирать хлопцам еще много. Очень много. Но сюда идет туча. Вон уже видна.

Из-за края неба наползала волчицей тьма.

— Похоже, буря будет, батька. С дождем и градом! — крикнул кто-то со звенящей тревогой в голосе.

— Так и я о том. Побьет град пшеницу, к гадалке не ходи.

— Побьет, — загудел сход.

— Петь надо, братья-сестры. Другого выхода нет.

Тишина повисла над площадью.

Номах поднял голову, солнце блеснуло меж облаков.

— Пошли петь! Чего замерли? — крикнул один, и тысячи подхватили. — Петь! Петь!

— Пошли! — Номах спрыгнул с широкой, как телега, спины коня и отправился вместе со всеми.

Они подошли к краю поля.

Невдалеке деловитыми малиновыми жуками ползли комбайны. За ними послушно передвигались серо-голубые грузовики.

Номах пробрался в первый ряд, вышел, встал перед народом.

— Э, не галдеть! — крикнул он.

Гвалт медленно стих.

— Гоним бурю обратно за горизонт! — указал он себе за спину, откуда накатывала туча.

— С чего начнем, батька?

— «Ойся ты ойся».

— Чтой-то с нее? — спросила кудрявая девушка из первого ряда.

— Да нравится, — подмигнул он ей.

— Как скажешь, батька. — Она слегка опустила голову, не переставая поглядывать на него.

«Ах, ты ж, крапива, — подумал Номах. — Такая обожжет, не скоро забудешь».

— Поехали! — крикнул Нестор. — Гони ее, суку серую.

 

Ойся ты ойся,

Ты меня не бойся.

Я тебя не трону,

Ты не беспокойся…

 

Песня встала над людьми, уплотнилась и двинулась вперед. Завихрились ветра, вздрогнула атмосфера. Песня ударилась о тучу и вытолкнула ее за горизонт с той же легкостью, с какой хозяйка убирает граблями клок сена.

Песня кончилась.

— Хорошо! — крикнул Номах. — Получилось.

Одобрительный гул пролетел над полем.

— Радоваться рано. Буря напор не послабит. Дальше будет все сложнее и сложнее. Соберитесь. Самое трудное только начинается.

Туча наступала серой лавой, плотным фронтом.

Комбайны собирали урожай, зерно текло в кузова.

Темное небесное мясо давило из-за горизонта.

— Держаться! Поле надо спасать.

Далеко-далеко били в землю изломанные спицы молний. Электричество наполняло воздух, трещало искрами в волосах, проскакивало меж пальцев.

— «Несе Галя воду»! — крикнул Номах, и воздух задрожал от хора людских голосов, слаженного, похожего на ладно выстроенную стену, из тех, где меж камней не просунуть и лезвия ножа.

Туча принялась растекаться в стороны.

— Вправо-влево поглядывайте, — передал по цепи Номах. — Обойти может.

Хор звенел.

— Следующая «Ты ж мене пидманула», потом «Как в Иерусалиме», — сказал он и поспешил по стерне к ближайшему комбайну.

— Нестор Иванович… — Молодой комбайнер не ожидал прихода батьки. — Вот, работаем.

— Вижу. Рацию дай.

Парень передал притороченную к витому проводу рацию.

— Хлопцы, — выдохнул батька. — Хлопцы. Надо наддать. Мы держим тучу, как божья цепь сатану, но силы у людей не беспредельны. Часов через пять уставать начнут. Через двенадцать падать. Когда управитесь?

В рации установилась тишина, прерываемая лишь треском атмосферного электричества.

— Через трое суток, батька, управимся, — сказал уверенный голос.

— Через шестеро, — влез суетливый дискант.

— Через трое, — повторил уверенный. — Продержитесь. Маняше, подруге моей кудрявой-чернявой, привет.

— Трое так трое. Зовут тебя как?

— Андреем, — снова вклинился дискант.

— Сергеем, — ответил уверенный. — Ладно, хлопцы, поднажмем. Пока там наши матки, отцы да подруги тучу держат.

Номах выключил рацию.

— Спасибо! — бросил комбайнеру и, соскочив на стерню, поспешил к хору.

Через несколько часов, когда на лицах поющих стала проявляться усталость, Номах вытащил из толпы бойкого и смуглого, как головешка, пацана.

— Беги в сельсовет. Пусть звонят по соседним селам, подмогу зовут.

Малец исчез.

Подкрепление подошло, когда люди начали падать от усталости.

Комбайны и машины, не справляясь с заданным темпом, перегревались и глохли. Ремонтные бригады сбивались с ног. Золотое зерно сыпалось мимо кузовов, на черную землю, и Номах чувствовал себя так, словно каждое пропавшее зернышко оставляло на нем ожог.

— «Уходил я…» — кричал он сорванным голосом хору. — «Все останется здесь…» «Ой, да за рекой…»

Люди спали по очереди, не более двух часов, ели на ходу, поспешно хлебая окрошку деревянными ложками. Потом снова вставали и продолжали петь, удерживая бурю в отдалении от полей.

— Терпим, братья-сестры. Там, на комбайнах, хлопцы тоже стараются.

Они пели «Тонкую рябину», «Ах, одна я, одна», «Небо светит», «Не надо рая»…

Хор голосов, крепкий, стройный, держал грозовую тучу ровно трое суток, пока молодой безусый комбайнер не прибежал, спотыкаясь, и не закричал:

— Закончили! Все! Последний грузовик с зерном ушел!

И пропал с этим криком где-то в ликующей толпе.

Наползли тучи, черные, тяжелые, словно сотканные из мокрой шерсти, обрушились дождем и градом на идущих домой людей. Впрочем, те едва ли расстроились, они обнимали друг друга за плечи, целовались, пили дождь, сосали ледяные горошины.

— Наша победа? — спрашивали.

— Наша! — отвечали друг другу.

Нестор увидел паренька, принесшего весть об окончании уборки. Он держал за руку кудрявую дивчину, которую Нестор назвал про себя «крапивой».

— Победа! — просипел им Номах. — Дорогие мои! Победа! Хорошие!..

 

 

ПЕРЕПРАВА

 

Отряд Номаха, последние семьдесят семь сабель, переправлялся через Днестр песня есенина про маму стих и уходил в Румынию.

Качалась лодка. Била в борт ночная волна. Луна, словно рыжая кошачья голова, висела над рекой. Млели в зарослях лягушки. Ветер пробегал по реке, и черные заросли камыша, ощетинившиеся против неба пиками листьев, шумно вздыхали и качались под его напором.

Номах с окровавленным, изуродованным пулей лицом лежал на руках у Задова.

— Терпи, Нестор. Не сдавайся.

Сознание Нестора мерцало, словно фитиль лампы на ветру, то разгораясь необычайно ярко, то угасая до крохотной искры. Он глядел на удаляющийся строй камыша, на чернеющий вдали берег, деревья, огоньки далекого села.

Он покидал свою огромную, великую и безжалостную страну. Покидал и звериным чутьем понимал, что оставляет ее навсегда. Он не любил ее, не чувствовал себя обязанным ей хоть в чем-то, но знал, что без нее он ничто. Одна из миллиардов человеческих букашек, ползающих по покатому брюху планеты.

Его окатило жаром. Пот, горячий, как расплавленный свечной воск, выступил на лбу. Капли, крупные, будто пчелы, поползли по залитому кровью лицу.

Выплыли на середину реки. Ветер ударил сильнее, качнул лодку, засвистел на волнах.

Номах уронил взгляд за борт и увидел девичьи лица, смотрящие на него из-под воды. Большие глаза, тяжелые волосы, чуть нахмуренные, то ли в вопросе, то ли в осуждении, брови. Белели под водой рубашки, просвечивала сквозь ткань родинка над левой грудью одной из девушек.

— Левка, смотри, провожают…

Номах слабо засмеялся.

— Смотри, сколько их.

— Бредит, — сказал откуда-то издалека Задов.

— Ах, вы ж, родимые, — прошептал Номах, пытаясь подняться.

— Лежи, Нестор, лежи, — придавил его ладонью Лев.

Номах сверкнул блуждающими глазами.

— Поближе к борту меня поднеси. Чтоб я руку вниз опустить мог.

Задов помедлил.

— Не слышишь, что ли? — слабо прикрикнул батька.

Лев перенес его на край лодки. Нестор уронил руку в воду, и Задов увидел, что тот улыбается странной, несвойственной ему улыбкой.

Номах почувствовал, как волны, будто щенята, принялись лизать его запястье. Рукав френча намок, отяжелел, приятно охлаждая горячую кожу.

И еще Нестор ощутил прикосновение руки, родное, почти человеческое.

Потом еще одно, еще…

Русалки плавали рядом с лодкой, трогали его ладонь, шептали:

— Оставайся… Мы спрячем… Не найдут… Оставайся…

А он лишь улыбался им и шептал:

— До свидания, девчата… До свидания…

Девичьи слезы невидимо растворялись в воде, и лишь желтая кошка-луна да сами русалки знали про них.

— Не будет тебе там счастья… Оставайся… Спрячем…

— Знаю. До свидания…

Одна, совсем девчонка, прижалась щекой к его ладони, обожгла слезой.

— Ну, что ты. Не надо… — посмотрел он на нее с почти отцовской улыбкой.

Та, что с родинкой, обвила вокруг его запястья прядь водяного шелка.

— На счастье.

Дрожали, отражаясь в воде, звезды, качалась лодка. Играли на волнах лунные отблески.

Надвигался темный незнакомый берег.

Русалки пытались напоследок вложить в руку Номаха кто золотую монету, кто изукрашенный драгоценными камнями кинжал, кто жемчужину, но все выпадало из слабой ладони его, и он лишь повторял в бреду:

— Спасибо… До свидания… Прощайте…

— Останься… Останься…

Их призыв слышался все слабее и слабее, и лодка наконец ткнулась в чужой песчаный берег.

Задов поднял Номаха на руки, ступил на песок.

Увидел окрученную вокруг запястья ленту водорослей, кликнул ближайшего бойца:

— Оборви. Намотались, пока плыли.

Боец долго не мог совладать с прочными волокнистыми стеблями.

— Крепкие. И перекрутились как, не распутать.

Он достал нож и разрезал «браслет».

— Вот так.

Потом поднял пальцы, понюхал.

— А пахнут хорошо. Полем.

Номах потянулся к обкраденной руке.

— Лежи, Нестор, — сказал Задов.

В окутывающей их речной сырости слышались заунывные и просительные крики лягушек.

Туман наползал с реки и густел с каждой минутой, словно кто-то лил молоко в воду.

Люди терялись в белом мареве, окликали друг друга, но звуки, рассеянные туманом, лишь путали их еще больше.

Номах, лежащий на руках у Льва, неожиданно открыл глаза и спросил:

— Левка, может, застрелиться?

— Рановато, на мой вкус. Я еще повоюю.

— А я?

— И ты еще встанешь, Нестор. Еще вернешься. Поднимешь комиссаров на вилы.

— Не, Левка, — отворачиваясь, сказал Номах, — это нас на вилы подняли. Не сорвемся.

Он закашлялся, из горла вылетел черный кровавый ошметочек.

Глаза его поплыли и закатились, как падает солнце за край земли.

— Да где же носилки? — закричал Лев. — Рубите шесты. Быстрей, батька ранен!..

Звуки его голоса ушли в туман, как в вату, и там исчезли.

 

 

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

 

Номах стоит перед зеркалом и бреется. С мутной, покрытой язвами эрозии амальгамы на него смотрит усталое, расколотое шрамом лицо.  В глазах Номаха растерянность.

Вчера в его сапожную мастерскую в пригороде Парижа ввалились шестеро пахнущих потом, вином и мускусом испанцев. Мускулистые, коренастые, будто вырубленные наскоро из темного дерева, они звали его с собой, в Испанию, где скоро будет война, где много анархистов, но нет ни одного столь же опытного в войне и строительстве анархического общества, как Номах.

Они говорили, что он нужен им, потрясали крепкими волосатыми кулаками, ругались, пили принесенное с собой вино, кричали.

Еще никогда в мастерской не было столь людно и шумно.

— Я не могу. У меня костный туберкулез, я едва хожу, — объяснял он им.

— Мы будем носить тебя на руках, — отвечали они через переводчика.

Тучные брови испанцев шевелились черными гусеницами, напряженные лица ждали его ответа.

— Мне надо закончить книгу…

С каждым произнесенным словом ему все труднее становилось смотреть им в глаза.

— No! No! No! — заорали они, едва выслушав перевод.

— Нам нужен твой опыт! Твое слово! Нам нужен ты, великий анархист и великий воин!

Переводчик едва успевал переводить.

— Кропоткин, Бакунин, это все не то! — кричали испанцы. — Они теоретики. Ты знаешь анархию не по книгам. Ты воевал, ты строил. Помоги нам, будь нашим отцом и учителем. Мы будем целовать тебе руки. Помоги.

Перед глазами Номаха словно бы снова распахивается огромное степное солнце. Оно пышет жаром, опаляет глаза, кожу, волосы. Оно зовет к себе, к войне, восторгу, буйству…

До Номаха доносится вонь его гниющего заживо тела.

— Я допишу книгу, — выдавливает он и отворачивается.

Переводчик делает свое дело.

— Batka! Batka! — кричат испанцы.

Потом орут на переводчика, обвиняя его в том, что он неверно переводит.

— Я должен дописать книгу, — повторяет Нестор и показывает на стопку листов дешевой бумаги.

Испанцы размахивают руками. Номах трогает шрам и смотрит в окно.

Кости его, вечно болящие, воют сейчас волчьим февральским воем.

Его начинает трясти.

— Я скоро сдохну! Понимаете? — орет он испанцам и колотит палкой по неровному полу. — Сдохну!

Начинается припадок.

— Идите! Идите!.. — успевает крикнуть он им, и все рушится.

…Номах стоит перед зеркалом, бритва его возле горла, дрожит, лишь чуть не доставая до плоти. Бритва остра, наточена так, что режет на лету волос. Чуть двинь рукой, и располосует горло с той же легкостью, с какой ласточка пролетает сквозь солнечный луч.

— Что происходит? — думает он, шумно дыша. — Что происходит? Неужели мне так нужна эта жизнь? Вот эта подвальная, смрадная, наполненная гниением и болью жизнь? — Он смотрит себе в глаза, и рука его мечется, готовая рассечь плоть. — Я хочу рассказать людям правду о нашей войне.

— Одно действие выше целой библиотеки, — отвечает он сам себе. — Тебя звали снова встать в строй. Снова биться. Ты не пошел.

Номах проводит бритвой поперек горла почти незаметную линию.

Ловит свое отражение меж клякс эрозии.

На горле ниткой бисера выступает кровь.

Номах вытирает серым, как грязь, полотенцем проступившие капли.

Пол качается под его ногами. Он хватается за край раковины. Перед закрытыми глазами проявляются, словно переселившись с зеркала, черные пятна.

Номах швыряет бритву в угол. Ощупью идет к кровати и ложится лицом вниз.

 

 

 

СОН НОМАХА. РОСПИСЬ ХРАМА

 

Поплавок дернулся и застыл. Круглые волны побежали от куска пробки с воткнутым в нее стерженьком пера. Нестор схватился за удилище, которое неделю назад собственноручно сделал из орехового прута.

Поплавок не двигался.

Веки Номаха напряглись.

Поплавок медленно, словно сморенный жарой, наклонился.

— Ну!.. — подбодрил его бесшумно Нестор. — Ну же!

Поплавок вздрогнул, будто очнувшись от дремы.

Номах сглотнул, двинул пальцами, ощупывая удилище. Оно было теплым, почти горячим.

Кончик пера медленно описал широкий круг, резко дернулся и снова замер.

Рука Номаха не дрогнула, лишь глаза сузились да губы растянулись в подобие улыбки.

— Хочешь поиграть? Давай поиграем…

По всему выходило, что клевала явно не мелочь.

Высокие липы нависали над берегом реки. Черные корни их, извиваясь, спускались в воду. Ивовые рогульки, на которых лежали удочки, дали побеги и зеленели нежной прозрачной листвой.

Свободной рукой Нестор мял хлеб, сдобренный пахучим подсолнечным маслом, время от времени подносил его к носу, с удовольствием вдыхал тугой дух и, не удержавшись, откусывал зубами крохотные кусочки.

Перо легло плашмя на одну сторону, на другую. Рука Номаха напряглась…

— Нестор Иванович! — раздалось возле уха.

— Чтоб тебя!.. — подскочил от неожиданности Номах.

Над ним наклонился толстый и лысый учитель начальных классов местной школы. На носу у него висела капля пота, стекла очков, покрытые пыльцой и пылью, пересекали потеки.

— Я к вам, — одышливо сказал он, снимая очки и протирая их носовым платком. — Насилу нашел…

— Я тут рыбу ловлю, Евген Яклич.

— Вижу, Нестор Иванович. Долго не задержу.

Номах глянул на поплавок, тот не двигался. Вытащил снасть, хлеба не было.

— Что там у вас? — нехотя спросил Нестор, насаживая на жальце комочек величиной с зерно кукурузы.

Протерев очки, Евген Яклич прошелся тем же платком по лысине.

— Дело-то, собственно, пустяшное.

— Да я сразу понял. Стали бы вы меня по чрезвычайным вопросам от рыбалки отрывать.

— Стихи. Детские. Наши младшие школьники и дошколята написали. Извольте посмотреть.

Учитель протянул пачку отпечатанных на машинке листов. Пачка распушилась плавником экзотической рыбы.

— Хотим издать книгу, но надо написать предисловие. Детям будет приятно, если это сделаете вы.

Номах оглядел распушенные страницы.

— Но почему сейчас?

— А зачем время терять?

— Любите вы, Евген Яклич, вопросом на вопрос ответить, — сказал Номах, беря стопку.

— Вы сейчас только посмотрите, а потом домой придете и напишите.

— А, то есть прямо тут писать не обязательно? — ерничая переспросил Номах.

— Конечно, конечно. Мне просто надо знать, могу я на вас рассчитывать или мне самому все делать придется. Но детям будет приятно, если…

— Да понял я, понял.

Он со вздохом пробежал страницу, за ней другую, третью.

Веки его часто моргали, рука то и дело ныряла в гриву отросших волос. Лицо шевелилось, словно жило само по себе, он то и дело повторял прочитанные строки.

— Там у вас клюет, — шепотом сообщил учитель, но Нестор оставил его слова без внимания.

— Клюет, — через некоторое время повторил Евгений Яковлевич.

— Давайте сами как-нибудь…

Утомившись глядеть на пляшущий гопака поплавок, учитель вытянул удочку и радостно закричал:

— Рыба! Нестор Иванович! Большая!

Чешуя карася переливалась под солнцем бронзовым светом.

— Да, да… — бросив взгляд на улов, произнес Номах.

Брызги упали на лист, Нестор мимоходом стер их ладонью.

— Какой большой! — радовался учитель. — Где у вас хлеб?

Номах отдал ему плотный, тягучий, как смола, комок.

— Вы ловите, ловите, — пробормотал Номах.

Листы мелькали в его руках, яркие, словно снег в солнечный день. Глаза Нестора метались от строчки к строчке.

— Вот оно, — прошептал Номах.

— Что вы сказали? — хохотал учитель, вытаскивая еще одного, сияющего, как полированный поднос, карася.

— Вот оно.

— Да, точно, — согласился учитель. — В жизни ничего невероятнее не читал.

— Господи, ты слышишь меня? — спросил Номах, входя в храм и прикрывая за собой дверь.

Белые, покрытые свежей штукатуркой стены были до самого купола уставлены лесами, словно укрыты сетью.

— Да, Нестор.

— Ты ведь знаешь, что я хочу сделать?

— Знаю.

— Ты не возражаешь?

— Против того, чтобы твои дети расписали своими стихами стены моего храма?

Номах никогда не думал, что услышит, как смеется Бог. По храму прошла волна, большая, возвышающая, после которой ему и самому стало смешно, что он мог сомневаться в задуманном.

— Пусть они входят, Нестор.

Дети вошли притихшие, похожие на подснежники в весеннем лесу.

Номах взлохматил кому-то волосы, кому-то пожал руку, кого-то обнял.

— На леса, мальчики и девочки. Вверх, — указал он им.

Словно муравьи, сначала осторожно и неторопливо, но потом все смелей и смелей принялись они подниматься. Тишину растопил их шепот, перешедший затем в гомон и гвалт. Храм словно бы превратился в степь, полную стрекота, шелеста и шума.

— Пишите! Пишите на стенах ваши стихи! — закричал им снизу Номах.

Сам он отошел к алтарю, сел на ступеньку и только время от времени обводил взглядом леса, где дети, кто гвоздем, кто ножичком, кто оторванной пуговицей, выцарапывали на стенах стихи.

Сыпалась штукатурка, скрипели, выводя буквы, детские «стилосы».

Солнце шествовало по небу, ворочая, будто веслами, лучами света сквозь окна.

К Номаху подошел белоголовый мальчик лет шести.

— Дедушка Нестор, а вы почему ничего не пишете?

Номах оглядел его бледноватое лицо, хрупкую, словно сделанную из стекла, фигурку.

— Не знаю. Мне кажется, новейший завет — это ваше дело.

— Нет.

Мальчик протянул ему на треть стертую пуговицу:

— Вот, возьмите. — Второй рукой он держал спадающие штаны.

— Спасибо,— качнул головой Номах. — Спасибо.

— Мне еще за козой идти. А стихи я уже написал. Вон там, — указал он на стену меж окнами в восточном приделе. — И еще там и там. — Он показал на хоры и стену, примыкающую к алтарю.

— Ты молодец. Как зовут тебя?

— Ярослав. Только вы мне пуговицу отдайте потом. Если от нее что останется. А то у меня штаны спадают.

— Обязательно, — пообещал Номах.

— Тогда я пойду.

Мальчик с трудом открыл тяжелую храмовую дверь и вышел.

Номах поднялся на хоры и там, в неприметном месте возле двери написал свое четверостишье.

— Мне кажется, ты не можешь быть недовольным, — прошептал он, пряча в карман половинку пуговицы.

 

 

 

 

 

ЛИСТОПАД

 

Госпиталь для бедных на глухой окраине Парижа. Под суконным одеялом лицом к пыльному окну умирает от костного туберкулеза невысокий человек с изуродованным шрамами лицом. Рука его упала и бессильно свешивается вниз, чуть не доставая до каменного пола.

Мимо шествует с обходом красивый седеющий врач с медсестрой.

— Тут, к сожалению, все ясно, мсье Лагранж, — негромко говорит медсестра. — Костный туберкулез. Последняя стадия. Не сегодня-завтра…

— Кто это?

— Какой-то русский.

Она смотрит в бумаги.

— Номах. Беженец. Даже имени нет. Просто «Н» и все. «Н. Номах».

— Бежал, бежал и до-бе-жал, — легкомысленно напевает врач, подмигивая медсестре. Он поднимает слабую руку пациента, щупает пульс, заглядывает в широко открытые глаза. — Да. Похоже, вы правы, — с легким сожалением сообщает. — Вопрос нескольких часов.

Они скрываются в полумраке коридора.

А за окнами мечется желтая и красная, будто обрывки солнца, облетающая с лип и кленов листва. Листья бьются в окна, задерживаются на секунду на стеклах и улетают вместе с ветром.

В распахнутых глазах умирающего листья мелькают солнечными зайчиками, будто в голове у него что-то полыхает и взрывается.

— Солн… це… — доносится с дыханием еле слышный шепот.

Сосед Номаха, широкой кости лавочник с серым обрюзгшим лицом, садится на кровати, та громко и противно скрипит.

Серолицый кашляет и говорит соседу, уткнувшемуся лицом в стену и больше похожему на ком тряпья, который положили, чтобы никто не заметил отсутствия человека:

— Русский отходит.

— Черт с ним. Дай мне, в конце концов, поспать.

— Смотри, как бы и тебе вскоре не выспаться, как этому русскому, — ухмыляется тот и помахивает белыми ногами над полом.

Он снова хрипло кашляет, бьет себя кулаком в грудь, как будто отвешивает тумаки кому-то давно надоевшему.

— Нет ничего хуже этих бесплатных больниц, — с одышкой произносит, оглядывая унылые, словно бы изношенные стены, низкий потолок, махрящиеся нитками одеяла. — Здесь только подыхать хорошо. В этом смысле я даже немного завидую нашему славянину. Скоро свалит отсюда.

— Жиль, ты когда-нибудь заткнешься со своими кладбищенскими шутками? — отзывается из-под одеяла человек у стены.

— Разве я тебе мешаю? Спи на здоровье.

Жиль устраивается на кровати, и ее звуки заглушают шепот Номаха:

— Солнце… Солнце…

Нестор хочет поднять руку, протянуть ее к окну и поймать клочья света, проносящиеся там, но может лишь едва шевельнуть пальцами.

Стуча башмачками, за окном пробегает девочка, за ней мальчик, за ними со звонким лаем спешит щенок.

— Он не догонит меня, мама! — кричит девочка.

Щенок заливается школьным звонком.

— Дорогая, у тебя из-под платья выбился крестик. Спрячь, пожалуйста, — слышится женский, текучий, как вода, голос.

И снова листья, листья перед глазами Номаха, летят, мечутся, падают.

Они то заполняют огненным роем зрачки Номаха, то уносятся прочь, оставляя голую бездонную черноту.

— Что, Жиль, ужасно ведь помирать вот так, как он? Без имени, без родины, а? — спрашивает человек у стены.

— Согласен. Он ведь никто. Жил наверняка как ничтожество, так же и помирает.

— Ты бы потише говорил. Вдруг он слышит нас.

— Плевать, — беззаботно отзывается тот. — Лежит тут ветошью.  Никому не известный, никому не нужный. К нему ведь даже никто и не приходил за все это время. Одно слово, ничтожество.

Серолицый Жиль замолчал, повернулся все с тем же скрипом.

— Мы, конечно, тоже звезд с неба не хватаем, но у нас все же хоть кто-то есть. — Он замолкает, вспоминая. — А твоя жена еще ничего. Помрешь, женюсь на ней. — Он хохочет, вспоминая располневшую мадам с потной челкой, выбившейся из-под ношеной шляпки.

Человек у стены вздыхает.

— Бог хранит тебя, идиота.

— Почему?

— Да хотя бы потому, что я нескоро помру. И еще скажу тебе, что в окопах под Верденом я чувствовал себя лучше, чем рядом с ней.

Звенит где-то колокольчик. Слышится цоканье конских подков по мостовой.

Легкие облака над Парижем совсем исчезают, открывается холодное, как отблеск на полированной стали, солнце. Деревья вспыхивают ярким светом. Ветер с удвоенной силой бьет в окна. Листья мельтешат, словно кто-то трясет пестрой тканью.

Рука Номаха падает вниз, он приходит в себя. Шея его напрягается, он подается вперед.

— Дергается. Может, доктора позвать? — спрашивает Жиль.

— Сходи, — не оборачиваясь, отвечает человек у стены.

— Щусь… Сашко-брат… Волин… Тарновский… Левка… — шелестит Номах, видя мелькающие листья. — Лепетченко… Михась… Горох…  Маруся…

Листья заполняют его глаза.

— Аршин… Таня… Шорох… Вика… Соловей… Козел… Кудрявый…

— Что он там все время шепчет? — ворчит Жиль.

— Откуда мне знать? Я не понимаю ни слова по-русски.

— Я тоже.

— Наверное, молится.

— Говорят, в России сейчас все безбожники.

— Серый… Шило… Ахмат… Назар… Бульба…

— Интересно, долго он будет так бредить?

— Заткни уши.

— Шолох… Вата… Панек… Люба…

— Он перед смертью какой-то громкий стал.

— Будем надеяться, что действительно перед смертью.

— Шостак… Галя… Карета… Серко… Лист…

— Странный язык, странные молитвы.

— Бес… Потап… Вано… Остап… Бенчик…

— Их молитвы всего лишь перевод наших. И, мне кажется, плохой перевод. От славян не стоит ожидать многого.

— Верка… Темрюк… Остуха… Чиж… Максюта… Братья… Братцы… Братцы…

Наполненные светом листья мечутся в воздухе, словно во вращающемся калейдоскопе.

Слышится издалека детский гомон и женский крик:

— Сюда, дети, сюда!..

Осень шествует по Парижу, взмывая, возносясь и падая. Париж снисходительно улыбается, любуясь ею, словно пожилой господин новой любовницей. Сена уносит листву.

— Он заткнется когда-нибудь? Еще немного, и я придушу его подушкой, — говорит Жиль намеренно громко.

Сосед молчит.

Номах вздрагивает, вытягивается и замирает.

В больничной палате наступает тишина.

— Люблю тишину, — говорит Жиль, трет друг о друга светлые пятки и прячется под одеялом.

Проходит несколько минут, и сосед спрашивает:

— Почему он замолчал? Он жив?

— Мне все равно. Придет доктор, пощупает пульс.

Ветер за окном прекращает свою круговерть, падает и зарывается в палые листья. Воздух становится чист и прозрачен, как водка.

Казалось, где-то в небе зазвенела и оборвалась струна, заполнив весь мир своим отзвуком.

— Черт, в ушах словно колокольню построили. Ты как, нормально? — спрашивает Жиль, ковыряя ухо.

— Я спать хочу. И я уже устал говорить об этом.

— Ладно-ладно. Спи, если оно тебе так надо.

Чернота в глазах Номаха некоторое время еще пульсирует, отвечая ударам сердца, и останавливается, словно замерзшая среди зимы полынья.

Солнечные листья летят, стирая все цвета и оставляя только ослепительно белое поле, словно художник, закрашивающий известкой неудавшееся полотно. Мазки ложатся все плотнее, сливаются друг с другом. Белизна захватывает мир и наконец поглощает Номаха.


Источник: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2017/1/nomah.html



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Все стихи Владимира Высоцкого на одной странице Стих из одних слов смешной


Песня есенина про маму стих Стихи о родине - ДЕТОЧКИ ДОМА
Песня есенина про маму стих Журнальный зал: Новый Мир, ИГОРЬ МАЛЫШЕВ - Номах
Песня есенина про маму стих Здесь найдется все!
Песня есенина про маму стих Стихи о любви, стихи
Песня есенина про маму стих Книжные выставки
Песня есенина про маму стих Бесплатные открытки и рамки на День Рождения с вашим фото
Выпускной праздник Именные поздравления с днем Рождения - анимационные картинки и открытки Качок, с Днем Рождения! - Поздравления! - Спорт. форум Музыкальные поздравления и открытки с Днем Рождения


Похожие новости